— Не стоит, проф. — Тони снял свой рюкзак. На всякий случай, выходя в увольнительную, он захватил бутылку виски и кое-какую еду. Ребята говорили, что в этом городе на все это можно выменять много ценного. Но Тони нравилось знакомиться с новыми людьми. А выменять… От нас не убудет. Он разложил еду на столе возле того самого окна.
— Выпьете, проф?
— Можно.
Профессор полез куда-то — и достал старинные серебряные стаканчики. Кивнув на них, он сказал нечто, что Тони не очень понял.
— Вот эти стаканы третье лихое время переживают. Восемнадцатый, блокаду и теперь…
— Проф, а почему бы вам не пойти к нам работать? Нам нужны люди, знающие английский язык, — спросил Тони, когда выпили.
Тот как-то заколебался — будто солдат предложил ему что-то очень заманчивое, но стыдное.
— Наверное, и пойду. А вот вы скажите, что тут планирует сделать новая власть?
Тони заколебался — он в таких делах не особо разбирался. Но, опять же — люди из отдела пропаганды требовали при контактах с местным населением разъяснять цели и задачи миротворческой миссии. Да и профессора было жалко. Хотелось сказать ему что-нибудь хорошее.
— Проф, я солдат, в таких вещах не очень разбираюсь. Но как я понимаю, тут хотят сделать нечто вроде города-музея. Как эта… А, Венеция.
Гурьев погрустнел.
— Что ж. Был город — и не стало. Лучше б его немцы в сорок первом с землей сравняли. Погиб бы город с честью, как и жил.
Тони искренне удивился.
— Но послушайте, проф. Ведь если сюда станут ездить туристы, у вас будет хорошая работа, вы будете нормально жить.
— Оно, конечно, так… Но вот. Вы не были в Венеции? А я был. Один наш популярный музыкант написал такую песню. Гурьев полез куда-то в угол и извлек гитару. Подстроил и забренчал, напевая что-то. Музыка была приятная, нечто в рок-стиле.
— Я вам переведу.
На берегу так оживленно людно.
Но из воды высится, как мираж
Старый корабль, грозное чье-то судно.
Тешит зевак и украшает пляж.
Как ни крути, годы, увы сильнее.
Как ни крути, время свое возьмет.
Сбиты борта, нет парусов на реях.
И никогда полный не дать вперед.
Зато любой войдет сюда за пятачок,
Чтоб в пушку затолкать бычок
И в трюме посетить кафе и винный зал.
А также сняться на фоне морской волны
С подругой, если нет жены.
Одной рукой обняв ее, другой обняв штурвал.
Был там и я, и, на толпу глазея,
С горечью в сердце понял я вещь одну:
Чтобы не стать эдаким вот музеем,
В нужный момент лучше пойти ко дну.[10]
Тони был из тех, кто соображают долго, но если уж понимают — то крепко. Он долго скрипел мозгами и вдруг понял. В Техасе индейцев очень уважали. Было время — с ними много воевали, да так, что небу становилось жарко. Но каждому новичку и теперь долго и обстоятельно рассказывали истории о смелости, ловкости и коварстве краснокожих. Каждый мальчишка знал наизусть имена великих индейских вождей. Это были настоящие ребята — сильные и внушающие к себе почтение. В Техасе умеют ценить мужество — пусть это мужество тех, кто содрал когда-то скальп с твоего прадедушки. И те, кто с ними сражался — тоже являлись ребятами не промах. Они не были скучными толстыми дядьками, сидящими с пивом у телевизора — у которых от былой ковбойской лихости остались только стетсоны.[11]
А когда Тони было двенадцать лет, его отец отправился по каким-то делам в индейскую резервацию и взял парня с собой. И там Тони увидел этих… Кучка жалких людей, живущих на пособие и вопросительно глядящих на каждого белого: не привез ли он виски?[12] За пять долларов они надевали свои наряды и исполняли военные танцы — которые давно потеряли свой смысл — ведь, отплясав, они не отправлялись на войну, а начинали высматривать: с кого бы сшибить еще пятерку? Индейцев больше не было. Но не было больше и ковбоев. Остались машины, магазины и скучные люди. Не зря ведь Тони, до того как ушел а армию, два года работал дальнобоем. На трассе, по крайней мере, было весело.
— Резервация. Я знаю, бывал, — сказал он.
— Вот именно. Резервация. Но — что делать…
Тони захотелось продолжить разговор. Только он не знал, про что говорить. И он спросил наугад.
— Проф, я мало знаю о вашем городе. Тут, вроде, были сильные бои во время Второй мировой?
— Да уж, — грустно усмехнулся Гурьев. — Бои были что надо…
Из дома Тони вышел только через два часа. Он с детства слыхал много рассказов о войне. Его прадед сражался с японцами, а кто-то из предков сложил голову, сражаясь на Гражданской войне на стороне Конфедерации. Но Тони никогда не думал, что можно ТАК воевать. На этот город он смотрел уже несколько другими глазами. Все-таки хорошо, что русские стали иными, подумалось ему — а то нам бы туговато тут пришлось. Но было чего-то жалко. В Техасе ковбои перевелись давным-давно. А тут — совсем недавно.
Он сам не заметил, как вышел на какую-то площадь, где над одним из угловых домов торчала башня, до слез похожая… Да, именно на это. С детства, проведенного среди прерий, у Тони сохранилась привычка примечать заметные места и давать им имена. Сам того на зная, он про себя окрестил ее так, как звали местные — love tower.
Внезапно перед ним возник сержант армейской полиции.
