Т. У.: Ага, я Фрэнк. Никогда раньше не играл на сцене. Учусь вот.
Г. О.: Чему надо учиться?
Т. У.: Надо учиться вести себя честно и правдиво, вот и все.
Г. О.: Как ты этому учишься?
Т. У.: Тренировкой, как всему остальному. Пьеса еще только запущена. Через пару недель будут чтения. Посмотрим, что сработает, а что нет. Я старался уйти как можно дальше от шаблонов, но при этом сохранить фокус, структуру и правдоподобие. Это будет стилизация. Сказать по правде, я ни разу не видел мюзикла, который бы мне понравился.
Г. О.: Ты сам написал либретто?
Т. У.: Вместе с Катлин Бреннан.
Г. О.: Как вы сработались?
Т. У.: С невероятными трудностями.
Г. О.: Вы писали вместе или перекидывали друг другу материал?
Т. У.: Ну, она моя жена. Мы перекидывали друг другу материал: тарелки там, книги, сковородки, вазы.
Г. О.: Пьеса начинается так же, как и песня, — Фрэнк сжигает свой дом?
Т. У.: Вообще-то она начинается с того, что Фрэнку крышка — он подавлен, без гроша, сидит на садовой скамейке в Восточном Сент-Луисе, под снегом, распродает за гроши все, что составляло его жизнь в последние десять лет. Как здешние ребята с Хьюстон-стрит — стелят на тротуар тряпку и выкладывают пару книг, ложку, поломанное радио, может, пластинку Джулии Лондон (
Г. О.: Ты раньше работал вместе с женой?
Т. У.: Нет, это первый раз. И последний.
Г. О.: Как ты считаешь, тяжело, когда тебя критикует близкий человек?
Т. У.: Ага. Или когда не критикует.
Г. О.: Хорошо. Как обычно проходит твой день?
Т. У.: Ну, в последнее время по легче. Я встаю вместе с дочкой часов в семь, съедаю рисовые хлопья и французские тосты, потом включаю «Мистера Роджерса».
Г. О.: Сколько дочке лет?
Т. У.: Два.
Г. О.: «Мистера Роджерса» она смотрит или ты?
Т. У.: Я, а ее усаживаю смотреть вместе со мной. Я читаю субтитры. Делаю из «Квартала мистера Роджерса» Четырнадцатую улицу, где все сидят без работы и торгуют на углах наркотиками. Когда я был пацаном, показывали такую программу — «Шериф Джон». Это про полицейского. Пришлось с ним познакомиться — заставили.
Г. О.: В Нью-Йорке тоже был такой полицейский — Джо Болтон, Он ирландец и вел «Шоу трех придурков» (
Т. У.: Гм, мы еще не придумали. Я сказал, что, когда ей исполнится восемнадцать лет, она выберет себе имя, которое ей нравится. А пока мы зовем ее как придется, каждый день по-новому.
Г. О.: А сегодня как?
Т. У.: Сегодня Макс. Кем она только не была. Как-то, знаешь, трудно на чем-то остановиться. Когда она знакомится с каким-то человеком и он ей нравится, она берет его имя. Говорит на семнадцати языках. Сейчас учится в Коннектикуте, в военной школе. Я ее вижу только по выходным дням. Вечером, когда прихожу домой, дети в форме выстраиваются у входа: Джо Боб с мартини, Макс — с тапочками, а Рузвельт — с трубкой. И все скандируют: «Здравствуй, папа!»
Г. О.: Так что же после «Мистера Роджера»?
Т. У.: Ну, обычно я укладываюсь спать где-нибудь под столом. В разные дни по-разному. Часто хожу в семинарию на Десятую авеню. На пару часов. Просто чтобы расслабиться. Она напоминает мне Иллинойс. Я несколько месяцев подряд записывался, так что теперь у меня перерыв. А так два месяца спал по два-три часа в сутки.
Г. О.: Ты записывался в дневное время?
Т. У.: Ага, примерно с десяти утра. Работал в центре. Пробирался через пробки и всю эту толпу, которая едет на работу из пригорода. Самое трудное — доползти до студии. Потом все нормально.
Г. О.: В альбоме много песен.
Т. У.: Девятнадцать. Все говорят: перебор.
Г. О.: Что-нибудь из записанного не вошло в альбом?
Т. У.: Ага, всего было двадцать пять. В альбом не попала одна религиозная песня, Называлась «Вифлеем, Пенсильвания». Про мужика по имени Боб Христос. Ну и еще пара.
Г. О.: Мне очень интересно, что это за песни, которые не попадают в альбомы.
