В цикле валлийских повестей "Мабиногион", есть один персонаж, пастух, который описывается как уродливый тип, одноногий и одноглазый. У Кретьена де Труа в "Ивэйне" промелькивает "дикий человек" с длинной горбатой спиной, но и здесь идёт речь о сказочном создании. В "Вигалуа" Вирнта фон Графенберга тоже есть деформированный персонаж - горбатая и кривоногая старуха, но персонаж это, похоже, комический и созданный как карикатура на идеал красоты.
И, наконец, физиономистика, как же без неё. До самого четырнадцатого века средневековые леди и джентльмены вполне довольствовались ещё античными понятиями о том, как черты лица могут рассказать о характере человека. Копировали себе с античных источников, и развлекались. Но кто-то заново открыл учение Альбертуса Магнуса, который решил, что не характер формирует лицо, а лицо влияет на характер. Конечно, не абсолютно, и человек сохраняет свою свободную волю, но вот дефекты тела и лица не могут не отразиться на характере и душе.
Ги Маршан, парижский печатник, живший в конце пятнадцатого века, в своём Le compost et calendrier des bergers предупреждал читателя, что в первую очередь надо остерегаться тех, кто имеет врождённые дефекты в форме лба, в глазах и других частях тела. Маршан был зарегистрирован в Париже как священник, потому что он получил теологическое образование в университете, но каким-либо философом или мыслителем он не был - бизнес прежде всего!
Эсташ Дешан, поэт пятнадцатого века, писал, что "человек с деформированными частями тела, деформирован и в своём уме, а также полон зависти и злобы".
_________________
Теперь - моё мнение. Неизвестно, насколько всерьёз физиономистика воспринималась и воспринимается людьми. Тем не менее, начиная с четырнадцатого века совершенно отчётливо просматривается тенденция перехода формирования "общественного мнения" от серьёзных философов к популистам и людям, так сказать, творческим.
Было бы наивно предполагать, что когда бы то ни было народ преисполнялся восторгом и умилением при виде инвалида. Чувство полноценного тела в человеке очень сильно, и видеть кого-то с телом неполным или деформированным не может не порождать неконтролируемого, независимого от усилия воли чувства. Рассуждения высоколобых теологов и философов были вряд ли широко понимаемы в обществе. Более того, философские школы, активно и конкретно формирующие общественное мнение по всем аспектам жизни в одиннадцатом, двенадцатом и тринадцатом веках, к четырнадцатому стали хиреть и вырождаться.
Создался вакуум, который и заполнили своими мыслями и чувствами по разным вопросам люди, глубоко не копавшие. Но когда в девятнадцатом веке масса любителей-историков стала исследовать прошлое, для них четырнадцатый и пятнадцатый века были уже невообразимой древностью. И они тоже не стали копать глубже, век в одиннадцатый-двенадцатый. И провозгласили частные мнения поэтов и популистов идеологией Средневековья.
Тем более, что ужасы результатов индустриализации отлично улеглись на их представления о том, какой была жизнь за сотни лет до них, в условиях крестовых походов и бесконечных войн, порождавших инвалидизацию части населения. "Лишние люди", вот кем были для них инвалиды. Люди, которые ничего не могут больше дать обществу, и становятся бременем общества. Но, поскольку христианская мораль не разрешала думать в этом направлении, появилась нужда демонизации тех, в ком общество не нуждалось. Типа, это не мы плохие, это они.
Изменилось ли что-то с тех пор? Я не говорю про законы, более или менее защищающие право инвалидов на жизнь. Я говорю о реакции прохожих на улице, с которой инвалиды сталкиваются очень часто. Например, когда колясочнику приставляют ко лбу палец, как дуло пистолета, и говорят, что "всех вас, уродов, уничтожать надо". Не один раз в жизни, а несколько раз в месяц инвалиды статистически сталкиваются с проявлениями насилия со стороны простых, обычных прохожих.
Я ещё помню, как водители трамваев и автобусов выходили помочь колясочникам безопасно вкатиться в транспорт и укрепиться в предназначенных для безопасного передвижения местах. Этого больше нет. Мы стремительно дичаем в своём отношении к слабым, а из сдерживающих правил осталось мало что.
К чему это я? К тому, что мы не имеем морального права осуждать Мэттью Вандомского или Эсташа Дешана. Мы не далеко от них ушли.
_____________________
Следующий момент, который анализирует Ирина Мецлер, относится к сложнейшей теме "жизни после смерти" - к тому, в каком виде праведники появятся в раю. Лично для меня этот теологический момент всегда был полной мистерией: почему все мои знакомые, кому близок концепт Рая, подразумевали именно физические формы, хотя по моему разумению, речь должна была идти об энергетических/духовных слепках личности.
