Раз в пять дней в ночную смену приходит студент. Он подрабатывает в психиатрическом — шесть дежурств в месяц, неплохая прибавка к стипендии плюс возможность наблюдать разнообразнейшие формы уродств человеческой психики во всём их пугающем великолепии. Раздав вечерние таблетки, он подолгу сидит над конспектами, шурша пером и отхлёбывая густой ароматный кофе из большой фарфоровой чашки. Эта чашка — хрупкий символ свободы; узорчатый барьер, отделяющий его от нас, драгоценный атрибут ясного разума и принадлежности к привилегированному сословию психически здоровых. Она - фарфоровая, а вся посуда в отделении — металлическая, чтобы кто-нибудь из нас, больных, ненароком не нанёс осколком раны себе или персоналу. И эта фарфоровая чашка, такая простая и привычная раньше, кажется тебе совершенно недосягаемой, пришедшей откуда-то издалека, из далёкого и невозвратного прошлого, где всё было совсем по-другому, и где такая мелочь как стеклянная посуда и наличие вилок за столом была простой и естественной.
Студент откладывает в сторону исписанные листки и сладко потягивается. Я смотрю в его тетрадь, и в сплетении острых как шипы буковок мне чудятся какие-то загадочные узоры, точная и правдивая летопись моей жизни — всё моё прошлое, настоящее и будущее в одной тетради, и встают за исписанными листами удивительные картины, и плывут, и тают в прозрачной тишине, и дрожит на кончике пера золотая искра. Я любуюсь этими сказочными картинами, и не могу налюбоваться, и Время снова качает меня в своей волшебной колыбели.
Внезапно студент захлопывает тетрадь, и видение мгновенно исчезает, и всё становится на свои места — и больница, и отделение, и душный вечер, пропитанный запахом лекарств, пота и дешёвого табака. Студент собирает со стола учебники и плетётся в сестринскую, а я провожаю его долгим взглядом, и в этот миг мне кажется, что он украл и унес в пыльную и тёмную сестринскую частицу моей жизни, и мне хочется закричать, вскочить, догнать его и отнять заветную тетрадь, но ноги становятся ватными, не слушаются, и в бессилии я смотрю, как студент возвращается обратно — уже без тетради, и от этого в моей душе мгновенно образуется тёмная пропасть, и вползают в неё холодной змеей пустота и одиночество.
Потом он стоит у открытой форточки и курит, пуская дым в черное небо. Я смотрю на синие струйки, рвущиеся к звёздам, и вижу, как вместе с дымом, смешанным со спёртым воздухом отделения, улетают мои мысли, как горят в огоньке его сигареты мои чувства, и с каждой его затяжкой чувствую, как меня покидают силы и высыпается, будто песок в часах, из меня жизнь. И когда студент выбрасывает окурок в окно, я ощущаю себя дряхлым стариком, немощным и бессильным.
Со студентом мы часто и подолгу разговариваем. Его интересует как я заболел, что чувствовал при этом, как звучал для меня голос Наставника, и что происходило со мной дальше. Он внимательно слушает, кивая, а я, механически повторяя в сотый раз одно и то же, размышляю над тем, что врачи, наверно, не правы, когда думают, что изучают нас. Ничего подобного. Это мы изучаем их. Мы смотрим на них с этой стороны барьера, и они для нас - такие же загадочные и странные существа, как мы для них.
Со второй недели, когда позади наблюдательная палата и круглосуточный надзор, ежедневные уколы сменяют таблетками. Этого момента ждешь с нетерпением — уколы чрезвычайно болезненны, и не каждая медсестра умеет сделать их так, чтобы ты не лез на стену от боли. Кроме того, после уколов остается неприятное дрожание в руках и ногах. У старых больных оно настолько сильно, что они не могут поднести ложку ко рту. После уколов таблетки воспринимаются как облегчение, и ты даже не сразу замечаешь, что медсестра Надежда Степановна, раздающая лекарства, долго стоит над тобой, терпеливо дожидаясь, пока ты проглотишь таблетку. Первое время это вызывает обиду: не доверяют даже в такой малости, как малому неразумному ребёнку, но потом на смену гордыне приходит мудрое смирение — ты теперь псих, ненормальный, и правильно, что тебе не доверяют, и это только малая часть того большого недоверия, с которым тебе придётся столкнуться в жизни.
После таблеток на душе спокойно и тихо. Движения чуть вяловаты, как в замедленном кино, но это даже хорошо — ты заново привыкаешь к своему телу, с удивлением обнаруживая, что оно послушно тебе. Осторожно ступая по продавленному линолеуму, стараешься удержать равновесие, и с этого первого шага начинается твоя большая дорога в большой мир.
И вот наступает долгожданный день. Тебе предоставлен свободный выход из отделения.
Это означает, что сегодня для тебя откроется не боковая дверь, ведущая в закрытый дворик для прогулок - туда, где бетонные стены в три метра высотой и железные ворота, а главная - высокая белая дверь в конце отделения, за которой выход в старинный парк и дальше — в город, в большой настоящий мир.
