У него лицо профессионального сумасшедшего: глаза безумные, пустые, лицо мёртвое, как египетская маска. Он длинный и прямой как палка. Журавлиными шагами меряет длиннейший коридор - вперёд, назад, вперёд, назад - за день километров сорок, не меньше. Сохранные приволокли откуда-то старую офицерскую фуражку, и Альберт целыми днями расхаживает по отделению, без конца отдавая честь — врачам, санитарам, больным, а когда их нет — просто так, в никуда. Большую часть времени он молчалив, слова из него не вытянешь, но изредка, примерно раз в неделю, что-то замыкает в его голове, срабатывает какой-то контакт, и тогда на окружающих обрушивается поток откровений: он, Альберт, посол шведской республики, шведский пленный, взятый под Полтавой в одна тысяча семьсот девятом году; при нём были шведское копье и шведская женщина. Копье и женщину отобрали при обыске, а сам он, Альберт, тридцать лет жил на Луне. На Луне, товарищи, есть города и горы — в городах живут, по горам скачут. Вот такая жизнь, братцы! - если расковало, Альберт может болтать без устали часами, прерываясь только чтобы хлебнуть воды из жестяной кружки. Кружек этих может быть за сутки и двадцать, и тридцать — Альберт меры не знает.
Санитар вздыхает, бормочет: «Ну вот, началось!», и идет звать сестру. Завидев сестру со шприцом, Альберт настораживается и выкрикивает:
— Я пятнадцать лет как умер! Мёртвых не лечат! Я пятнадцать лет как умер! Мёртвых не лечат!
На его крики сбегаются другие санитары, Альберт успокаивают в четыре глотки, но он ничего не желает слушать:
— Я пятнадцать лет как умер! Мёртвых не лечат!
Наконец укол сделан, Альберт постепенно успокаивается и засыпает, а я думаю, что он, пожалуй, прав. Он действительно умер, только не пятнадцать лет назад, а намного раньше. И лечить его никакого смысла нет, только лекарства переводить.
Кроме Альберта, в отделении ещё с десяток хроников — по большей части молчаливые, пустые, как высохшие кувшины. Сидят рядами в холле и смотрят сквозь телевизор, или ходят кругами по отделению.
Сохранные держатся отдельно. В больнице люди тянутся друг к другу; общая беда сближает, стирает различия, и ты уже непереборчив в выборе знакомых. Если на свободе ты в сторону этого психа и не глянул бы, то тут, в отделении он твой самый что ни на есть наилучший друг.
Постепенно сколачивается компания: я, Сергей, Виталик и Юра.
Сергею двадцать семь, у него за плечами армейский контракт и миротворческая миссия в Югославии. Там его и контузило - случайная мина, залетевшая с другого берега, попала в его грузовик.
О травме он рассказывает неохотно, односложно, зато о службе повествует долго, пространно и со специфическим солдатским юмором. Временами он бывает неестественно весел, шумлив, много говорит, смеётся, но потом это веселье внезапно обрывается, и он становится мрачен и неразговорчив. Какие-то тёмные мысли терзают его в это время, заметно, как он морщит лоб и шевелит губами, споря с невидимым собеседником.
Санитары рассказывали, что прошлой зимой его привезли в отделение на каталке, с обмороженными до костей ногами. В тридцатиградусный мороз он шёл куда-то босой, в одной рубахе по снегу — ночью, в глухую метель. Сергею повезло. Его подобрал наряд милиции и привез в больницу. Ноги ему сохранили, хотя большие пальцы пришлось ампутировать, а боли мучают до сих пор.
Виталик самый молодой, ему только-только стукнуло двадцать, у него худое лицо и нервные, бегающие руки, которые он всё время пытается куда-нибудь спрятать.
У Виталика типичная история сумасшедшего студента. В школе — круглый отличник, золотая медаль, олимпиады и большие планы на будущее. Очень хотел стать врачом — в семье все медики, и Виталик с первого класса готовился в медицинский. Нагрузки там, особенно в первый год, такие, что не каждому по силам. Вот и Виталик не выдержал. Зубрил сутки напролёт, спал по три часа, всё боялся завалить сессию. И на первом же экзамене крыша у него поехала. Пришёл Виталик на экзамен, накрыл голову анатомическим атласом — здоровенный такой том, килограммов на пять — и заявил: «А я в домике!». Студенты ржать начали, а преподаватели сразу смекнули что к чему — у них почти на каждой сессии такие домовладельцы объявляются — и вызвали «скорую». Было это два года назад, а сейчас Виталик в психушке постоянный клиент. Университет пришлось оставить, так что до психиатрии он так и не добрался, зато все методы лечения знает лучше любого профессора.
Самый старый в компании — Юра, ему тридцать пять. В больнице каждый год, обострения тяжёлые, с чёрной депрессией и множественными попытками суицида. Руки в глубоких шрамах от порезов, на шее виден сероватый след от петли — месяц назад Юра пытался повеситься. Лекарства ему помогают плохо, единственный метод — электрошок. Три раза в неделю Юру уводят в шоковую палату, а потом возвращают — мутного, растерянного, похожего на сомнамбулу.
Электрошок у всех вызывает жгучее любопытство. Эта электрическая казнь мозга, подобие смерти на электрическом стуле, кажется таинственной и запретной.
