Что-то есть в ней, в этой больнице, какая-то аура, заставляющая человека с первой минуты признать её превосходство, покориться ей и доверить свою душу целиком, без остатка. И тогда, быть может, наступит миг, когда она признает тебя своим. Старая больница вздохнёт неторопливо, погасит за окнами серый осенний день, приглушит свет люминесцентных трубок в коридорах и распахнёт перед тобой одеяло на жесткой железной койке. И укладываясь, ты уже будешь знать, что этот вечер будет особым, что старая больница решила открыть тебе один из тех секретов, которые носят в себе всю жизнь и открывают только в последний миг перед смертью. И в сладостном страхе — а вдруг это и есть смерть? Вдруг ты уже никогда не проснешься? — понимаешь, что больница права: это и есть смерть; ты умер, умер для прежней жизни, и отныне всё для тебя будет делиться на до и после больницы, и от этого знания тебя охватывает ощущение невыразимой лёгкости и свободы — всё уже позади, не нужно бороться, не нужно никому ничего доказывать, а нужно просто успокоиться, смириться и принять как данность. И тогда в награду ты получаешь крохотный золотой ключик. Замирая от восторга, ты отпираешь заветную дверь, и происходит чудо. Стрелки часов дрожат, медленно, со скрипом вращаясь назад. Время совершает полный оборот, и вот ты в своём старом дворе, возле старого дома, и тебе пять лет. На дворе весна, лужи в прозрачных льдинках, и голые ветви в ослепительно-синем небе, и лёгкий ветерок дышит свежестью. И это — первая весна, которую ты запомнишь. Впереди у тебя огромная, почти бесконечная жизнь, ты искренне веришь в чудеса, в Деда Мороза и в Бабая, и совершенно не веришь в смерть, в страдания, в безумие...
Ты садишься на корточки, и теперь бескрайнее синее небо лежит прямо у твоих ног — в прозрачной весенней луже. Ты выуживаешь из воды ломкую голубоватую льдинку, и подносишь её к глазам. Ты смотришь на мир сквозь это живое стекло, чувствуя, как оно плавится, стекает ледяными ручейками по замёрзшим пальцам. И мир волшебным образом преображается, и всё выглядит иначе в этой маленькой прозрачной пластинке — дома, деревья, люди, и ты не можешь оторваться от этого чуда, и оно владеет тобою целиком, и будет жить в тебе вечно.
И когда ты целиком погружаешься в это безмятежное, сладостное ощущение первого в своей жизни постижения чуда, время вдруг тает, растворяется и исчезает, и ты видишь перед собой зеркало. Обыкновенное зеркало. Ты вглядываешься в собственное отражение, и замечаешь, как неуловимо меняются его черты: ребенок — подросток — взрослый — старик. И всё это в одном человеке. И когда ты видишь самого себя, неподвижного и стремительно меняющегося, ты понимаешь, что хотело сказать тебе Время. И это открытие для тебя сродни второму рождению. И ты уже знаешь, что пронесёшь его через всю оставшуюся жизнь, и никому и никогда о нём не расскажешь.
Ибо в Библии сказано: мудрость разумных — знание пути своего, глупость же безрассудных — заблуждение.
Больница. Ноябрь.
Сумасшедший дом — самое необычное место на земле. Попав сюда, испытываешь стойкое ощущение ирреальности, неестественности происходящего. Странный фантасмагорический мир обступает тебя. Это королевство кривых зеркал в его натуральном виде, кошмарное отражение искажённой реальности. Люди, не похожие на людей, жуткий карнавал безумных масок, пиршество привидений на празднике смерти. Прозрачные стены реальности рухнули, и все архетипические страхи, накопленные человечеством, с рёвом рвутся наружу. Всё, что годами скрывалось, таилось, тщательно пряталось от окружающих, здесь доступно праздному наблюдателю, бесстыдно выставлено на всеобщее обозрение. Это ярмарка миров — разнообразнейшие реальности россыпью; повелители, императоры, боги — тут же, по койкам, гордо смотрят на тебя, чванясь сусальным великолепием. Это смех сквозь тонкую плёночку страха — а вдруг и я стану таким же? Вдруг и я через пару лет буду тупо шаркать по бесконечным коридорам, обходя свою вселенную, не обращая ни на кого внимания и бормоча обрывки непонятных фраз?
Но любопытство сильнее страха. Первое время тебя неудержимо тянет именно к хроникам: посмотреть, каково это — жить там, откуда не возвращаются. Потом, когда после множества бесплодных попыток понимаешь, что достучаться до них невозможно: они живут в своём мире, и двери в него плотно закрыты для остальных, приходит разочарование. Их закрытые миры теперь кажутся плоскими и безжизненными, и ты уже не хочешь туда, и шарахаешься от хроников, как от прокажённых.
Вот идет, лучась пустой улыбкой, один из них, Альберт. В отделении он больше тридцати лет, первый раз попал в семнадцать, последний - в двадцать семь, с тех пор уже не вылезает. Альберт был художником, учился в Академии, подавал большие надежды. Но жизнь рассудила иначе. Болезнь его была быстрой и беспощадной — к тридцати годам Альберт был уже развалиной, хроником, глубоким и безнадежным.
