Я сдергиваю с вешалки чью-то куртку и натягиваю поверх больничной пижамы. Куртка короткая, и из-под неё видны пижамные брюки. Я срываю с себя куртку и хватаю длинный серый плащ. Теперь нормально. Желтых брюк не видно.
Я натягиваю вязаную шапочку до самых бровей и кивнув оторопелой студентке, выхожу на улицу. Отсюда мне видны мои преследователи. Они рыщут в аллеях, и я вместо того, чтобы бежать через парк, спокойно поворачиваю к главному корпусу.
Тут всё кишит белыми халатами. Главное — не выдать себя, не привлечь внимания. Я спокойно, даже лениво шагаю по просторному холлу. Несколько человек бросают на меня быстрые взгляды, и тут же отворачиваются. Путь свободен.
Я выхожу с обратной стороны здания, прохожу по обледенелой дорожке и сворачиваю направо, к старому кладбищу. Здесь меня точно не будут искать.
На кладбище пустынно. Деревья тянут чёрные узловатые ветви к серому небу. Невысокие холмики припорошены снегом. Я спешу, спотыкаясь о корни.
И вдруг...
Вначале я подумал, что ошибся и даже сделал несколько шагов по дорожке. Но потом... Как будто молния пронзила мой мозг. Я бросился назад и принялся лихорадочно разметывать снег с невысокого гранитного памятника.
Это была она. Моя доченька. Вероника. Это была её могила.
И хотя имя и фамилия были другими, сомнений быть не могло. Её лицо. Её глаза. Её улыбка.
Я рухнул на могильный холм и обнял его. Леденящий холод вошёл в моё сердце. В отчаянье я колотил мёрзлую глину. Я разбил в кровь руки, расцарапал лицо, я плакал и звал её, а в ответ слышал лишь скрип снега и свист холодного ветра. Вокруг был только холод — ужасный смертельный холод, от которого не было спасения. И вдруг я почувствовал прилив обжигающей ярости. Я знал, кто виноват во всех моих несчастьях. Наставник отнял у меня всё — здоровье, разум, жизнь; он отнял самое ценное, то, что было для меня дороже жизни — моего ребёнка. И теперь мне осталось только одно — мстить. Я должен найти Наставника и сразиться с ним. И тогда либо я убью его, либо он уничтожит меня. Это судьба.
Скорее вниз, к реке! Гранитные валуны, вросшие в берег, замёрзли, покрылись льдом. Ноги скользят, я то и дело падаю, обдирая лицо и руки.
Река только-только стала, лёд ещё слабый, в огромных чёрных полыньях. Мне страшно, но выхода у меня нет. Я ступаю на тонкий хрустящий лёд. Он прогибается, трещит, и я стараюсь не смотреть по сторонам, чтобы не видеть полыньи, где плещется чёрная, густая как деготь вода.
Вперёд, только вперёд. Пятьдесят метров, сорок, тридцать...
Я знаю — я дойду. Я не могу не дойти.
Лед угрожающе трещит, змеится тонкими трещинками, и мне кажется, что я вижу в этих трещинках холодные глаза и злорадную ухмылку Наставника. Мне хочется отвернуться, но я заставляю себя не отводить взгляд, и упорно идти вперёд.
Двадцать метров, пятнадцать, десять...
Кр-р-рак! лёд под ногой ломается и я проваливаюсь в черную воду. Страшный холод тысячами острых игл впивается в кожу. Берег рядом, здесь неглубоко - всего-то по колено, но судорога сводит ноги, и я чувствую, что вот-вот упаду. Неужели мне не дойти?! Ледяная боль рвёт, терзает мои ноги. Ботинки стали тяжёлыми как гири. Я отчаянно борюсь с ледяными оковами, со стоном продираясь к спасительному берегу. Каждый шаг дается неимоверно тяжело; я едва переставляю омертвевшие ноги. Шаг, ещё один, еще... Но вот наконец и берег.
Я с трудом взбираюсь на большой плоский камень. Это тот самый камень, чьи мысли мы с Наставником слушали полгода назад. Теперь он молчит. Он слушает, впитывает мой страх, и вскоре среди сотен голосов, накопленных им за долгие годы, появятся и мои отчаянные мысли.
Я карабкаюсь по пологому обледенелому склону холма вверх, туда, где шумят автомобили и фырчит городской автобус.
Обледеневшие ботинки тянут вниз. Ещё один шаг, еще... Сил больше нет. На пологом склоне — небольшая, занесенная снегом площадка. Я опускаюсь на землю и она принимает меня в свои ледяные объятия. Страшная сонливость сковывает движения. Ужасно хочется спать.
Я только немного отдохну. Совсем немного...
Белый свет. Тишина и простор.
Золотые колонны и стены в древних узорах.
Это тот самый Храм, где я впервые увидел Сущность. Теперь, когда стены его озарены ослепительным белым светом, я ясно вижу древние фрески. В них нет ничего угрожающего, ничего страшного.
...И увдел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет.
Снова звучит волшебная музыка. Властно, величественно обнимает она душу, и удивительный покой воцаряется в душе, и всё пережитое уходит, растворяется в небытии.
...И смерти не будет, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет; ибо прежнее прошло.
Вспыхнул ослепительно яркий свет, и в жемчужном переливе я снова увидел Сущность. И снова удивительное ощущение счастья охватило меня, и снова в немом восторге я простерся перед Сущностью. И как тогда, семь месяцев назад, всё вокруг залил волшебный свет, и снова я почувствовал удивительную лёгкость и звенящее, живое тепло во всем теле.
