Кунице показалось, что она получила пощечину. Лицо обожгло несуществующей болью. Она с силой сжала кулаки, набираясь смелости, чтобы продолжить.
– Я знаю, о чем судачат в народе. И слышала рассказы Майи об этом сбежавшем змееныше, о том, что он может сделать. И эти возобновившиеся бои в ристалищах. Я… – Куница сглотнула. Пересохшее горло саднило. Она уже ненавидела себя за сказанное, но просто не могла не начать этой беседы.
– Ты что, об этом пришла со мной говорить? Вломилась без приглашения в кабинет к Императору, чтобы обсудить сплетни на балу, а потом домыслы всякой черни? Весь этот вздор? – Аврум говорил спокойным, совершенно ледяным тоном. Только нахмуренные брови выдавали его. – Это оскорбительно и недопустимо, и я поверить не могу, что приходится тебе это разъяснять. Если приходила за благодарностью, ты получила ее. А теперь – убирайся.
Неужели человек, сидевший перед Куницей, в принципе умел улыбаться?
Куница не помнила, как вышла из кабинета. Она очнулась уже за дверью, прижавшись лбом к холодному камню стены. Руки тряслись так сильно, что она чуть не попала ногтем себе в веко, пытаясь смахнуть со лба прядь. Как хорошо было бы сейчас найти маску и спрятать лицо.
Она опустилась на колени, пытаясь отыскать пестрый расшитый лоскут ткани в пышном ворсе ковра. Перед глазами все плыло, и пришлось замереть и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы хоть немного успокоиться.
Она летела сюда через полстраны, не отрывая застывшего, полного ужаса взгляда от окна. Но даже этого не нужно было, чтобы понять: Элемента горела. Пожарами, вспыхивающими мятежами, массовыми казнями на городских площадях. В Водных тюрьмах стали использовать даже полузатопленные, десятилетиями пустующие камеры. Армия и Цензура принимают все новых добровольцев. Меры ужесточаются наперегонки с голодом и другими бедами. И даже на фоне всего этого – все равно война, в необходимости которой никто почему-то не сомневался. Наоборот, события торопили всеми силами.
Куница нащупала тонкую шелковую повязку. Дурацкий праздник, но имелся в этих масках огромный плюс – за ними можно спрятать любое переживание. Она встала, отряхнула колени, выпрямила спину.
Аврум не сомневался, что справится. В Нем – все эпохи правления Тысячелетников, в Нем сам Огонь, Он и есть Власть и Справедливость. Если Император считает, что победит, значит, так оно и будет.
А она – она просто будет рядом. Даже за закрытой дверью.
1010 год от сотворения Свода,
10-й день первого весеннего отрезка Элемента, Предел
Мария
Здесь наконец-то стало тихо. Нежеланный шумный праздник внизу был хуже прокисшего вина, голова от него болела немилосердно.
Мария кивком указала няне на выход, и та подскочила, будто все время только этого и ждала. И еще не успела поплотнее захлопнуть дверь, а в коридоре уже послышался громкий облегченный вздох. Словно кто-то тонул и наконец выбрался на сушу. За вздохом последовали частые шаги, почти срывавшиеся на бег.
Мария закусила губу. Ей, наоборот, предстояло войти в эти темные воды, ощущая, как они пробираются под одежду и смыкаются над головой.
Огнесветильник в углу еле теплился, и она чуть не упала, споткнувшись о банкетку, незаметную в полумраке. От шума Авель завозился и что-то простонал сквозь сон.
Сон, который не прерывался уже который день.
Мария резко подняла руки – окна распахнулись, и ворвался холодный весенний ветер, пахнущий талым снегом и мокрой землей. Занавески взлетели почти до потолка, рассыпав по комнате тревожные тени. От сквозняка светильник совсем погас, но Мария не стала возвращать туда пламя. Она вновь и вновь звала Воздух – так, как могла позволить себе только без свидетелей, не боясь быть раскрытой, выдать проклятый секрет, столько отнявший у нее.
«Причастные Знанию благословлены Четырьмя» – так сказал Аврум в день их свадьбы.
Мария предпочла бы быть проклятой самой Праматерью, лишь бы хоть день прожить другой – нормальной – жизнью. Не таясь, не страшась каждого шага, не видя страданий своего ребенка. Стать даллой какого-нибудь творца Воздуха, даже не догадываясь, что может быть иначе, весь свой век простодушно собирать и чинить воздушные механизмы или развозить Летящую почту. Бесхитростная доля, влача которую и не догадаешься о сокрытом в ней обмане. Если все вокруг – и сама Мария – было истинным, то почему в этом столько боли и лжи?
Мария остановилась, только когда поняла, что совсем замерзла. На ощупь она пробралась к детской кровати и села. Взмах руки – огнесветильник зажегся, и в детской вновь стало светло, еще один – и ставни плотно захлопнулись.
Лоб Авеля, укутанного пуховым одеялом, покрылся испариной. Мария обняла себя за плечи, пытаясь согреться.
