— У нас есть положительный опыт двадцатых годов, — заметил Северцев.
— В те годы наше народное хозяйство давало продукции за год столько, сколько мы сейчас, наверное, производим за неделю; да и отраслей, подсчитай, не столько было, — гнул свое Степанов.
— Дайте только срок, будет вам и белка, будет и свисток, — отшутился Северцев, хотя сам разделял обоснованное беспокойство директора Кварцевого рудника…
…Только к вечеру Шахов и Северцев выбрались из прокуренных кабинетов на улицу. Холодный пронизывающий ветер гнал над шпилем высотного здания серые клочья туч, накладывая на скользкие тротуары желтые заплаты из опавших листьев, волочил вдоль улицы обрывки газет.
— Ну как, перебродило у тебя?.. — устало спросил Николай Федорович.
Северцев пожал плечами. Он не знал, что ответить. Прежнее решение уже не казалось единственно верным…
Тогда Шахов спросил в упор:
— Поедешь со мной или намерен преследовать ее?
— Не знаю, — сказал Северцев.
— Она все время металась между долгом и чувством. Победил долг, вернее, жалость к обреченному мужу, — напомнил Шахов.
— Я сойду с ума, — сказал Северцев.
Шахов внимательно присмотрелся к нему.
— Бодрый взгляд в ближайшее будущее… — сказал Николай Федорович. — Да мы не ревнуем ли часом?.. Ну, если уж ты разыгрываешь из себя такого Отелло… так слушай, дурень! Ведь она же уехала не с ним, а при нем!.. Неужели твоя глупая башка не способна уразуметь эту разницу?.. Господи батюшки, и я еще должен ему объяснять!.. Да ты задумался бы хоть раз над моим-то положением во всей твоей истории…
Северцев закурил.
— Она вернется к тебе, Миша.
— Когда? — зло спросил Северцев.
— Есть вещи, о которых не принято спрашивать, — сухо сказал Шахов.
— Все это так, но поймите и меня… Жизнь-то пустая стала, смысла в ней нет…
— Не кощунствуй, Михаил. От тебя такое не хочу слышать! Ишь ты… поглядите-ка на него, каков! Лишний человек второй половины двадцатого столетия! Лорд Байрон наших дней… Он, видите ли, смысл жизни потерял! Оцените его высокоблагородное страдание! Стыдно мне за тебя, Михаил…
Они разговаривали друг с другом и вслух и безмолвно.
Северцев мысленно спрашивал себя: что подразумевал Николай Федорович, когда сказал, что Валерия вернется? Шахов досадовал: как же не понимает Михаил, что Валерия Сергеевна не могла прийти к нему. Что будет — время покажет. Во всяком случае, до конца дней Павла Александровича она останется там — не любовь заставляет ее поступить так, а острое чувство долга и сострадания. А может быть, она и не вернется? Как сможет она сделать это после всего, что произошло и произойдет? Шахов этого не знал. Но думал, что в конце концов она вернется. Он верил в любовь.
Северцев понимал, что, пока жив Павел Александрович, с Валерией он не встретится. И все-таки он будет ждать ее, ждать всегда, всю жизнь. Где бы она ни находилась, он будет спрашивать, возвращаясь домой или в гостиницу, не разыскивала ли его приезжая женщина… И может быть, однажды, когда он механически задаст свой вопрос, ему вдруг ответят — она была… Северцев вспомнил, как ему пришлось блуждать в темных выработках, разыскивая выход на поверхность. Яркий свет брызнул совсем близко, а выхода там не оказалось. Но он все же нашелся… Так будет и с их любовью.
— Кто бы мог подумать, — говорил вслух Николай Федорович, — что инженер Северцев так убого представляет себе смысл жизни. Он и она — вот и весь мир. Она осмелилась покинуть его. Для него пропал смысл жизни. Как красиво! И как глупо. Конечно, какие могут быть после этого разговоры о всяких плебейских совнархозах. Для аристократии духа!
Северцев невесело усмехнулся:
— Николай Федорович! Разве вы не видите, что я еду с вами? Но не подумайте, что вы меня убедили своим криком. Просто, куда же мне теперь деваться одному!.. Всю жизнь я — как сезонник: куда-то ехал строить, осваивать, реконструировать — и опять строить… Жизнь прошла на стройке, — с мягкой грустной улыбкой говорил Михаил Васильевич.
Многое смешивалось сейчас в его душе: боль, и облегчение, и тревога.
Шахов взял его под руку.
— Едем, Миша, едем! Все еще впереди.
Вся история советской многонациональной литературы — это история неустанного познания главного героя современности, художественного осмысления его судьбы, в которой преломились нравственный опыт эпохи, исторический опыт советского рабочего класса, его авангарда — Коммунистической партии.
Наша литература всегда была сильна тем, что на каждом этапе развития советского общества в лучших своих творениях она сумела воссоздать образы современников — революционеров, коммунистов, борцов, преобразователей. Эти герои выражают народную психологию, народное представление о главном назначении человека, утверждают идею величия свободного труда, одухотворенного возможностями социалистического строя.
