Поблагодарив Василия Васильевича за приглашение, Северцев все же попросил дать завтра на рассвете легковушку. На ней он предполагал добраться до химкомбината. Дальше — верхом. Неужели же он так безнадежно постарел, что за два дня не одолеет ста двадцати километров? Обушков еще раз попытался отговорить Северцева от трудной поездки, но, убедившись, что это бесполезно, распорядился подготовить к утру машину.
Михаил Васильевич зашел на радиостанцию, связался с Сосновским комбинатом — попросил прислать на смолокурку лошадей.
Вечером Обушков позвонил в заезжий дом и пригласил гостя на прощальный ужин — как он сказал, «попить чайкю». Северцев хорошо знал обушковский «чаек», поэтому прийти отказался: следует отдохнуть перед нелегким путешествием.
Выехал Михаил Васильевич еще затемно, когда поселок только что пробуждался. Подпрыгивая на неровностях дороги, «газик» проехал мимо белого дома с настежь распахнутой дверью, из которой тянуло запахом горячего хлеба. За пекарней пришлось затормозить: с конного двора к речке, пересекая дорогу, лениво плелся на водопой табун лошадей.
Около освещенных прожектором ворот рудничного гаража шофер остановил машину и, извинившись, скрылся в кирпичном здании диспетчерской. В ожидании Северцев под мерное тарахтенье заведенного поблизости трактора задремал: ночь он, боясь проспать, провел все-таки беспокойно. Шофер принес невеселые вести: только что вернулся из рейса грузовик, паводком снесло деревянный мост в двенадцати километрах от химкомбината… Ехать или не ехать? С минуту Северцев колебался… Километров восемь до смолокурки придется месить грязь… Удовольствие, прямо скажем, не из первых. Потом больше сотни километров надо трястись верхом, а на тебя валится мокрый снег. Спокойнее вернуться, подождать начала воздушной навигации, отпраздновать двадцатилетие тридцатилетия жены Обушкова, отоспаться… Однако он вызвал на смолокурку лошадей. Разве можно начинать работу с новыми людьми, сразу нарушая свое слово?..
— Поехали, — твердо сказал Северцев.
Шофер с нескрываемым любопытством взглянул на пассажира, тщательно разгладил пушистые, загнутые кверху гвардейские усы и, с треском переключив рычаг скорости, тронул машину с места.
Лучи автомобильных фар, вздрагивая на ухабах, пытливо прощупывали дорожные выбоины, скрытые под желтой жижей. Ехали осторожно, но основательной тряски все равно не избежали. Дорожные неудобства довершались плохой видимостью: снег густо запорошил ветровое стекло, крупные снежинки, приплясывая, плотным роем набивались в лучи фар. Сидеть было очень неловко: «газик» полз, перекосившись на сторону. Кузов жалобно поскрипывал. На заднем сиденье булькала запасная канистра. Едко пахло плескавшимся в ней бензином.
Небо медленно серело. Проступили неясные очертания гор, опоясанных грязноватой лентой дороги. Стали заметны лохматые кедры, попарно, в обнимку застывшие у дороги. Чем выше подъем, тем больше снега. Стройные пихты по пояс сидели в глубоком снегу, укрывшись белыми пуховыми платками.
На перевале апрелем и не пахло. Дорога здесь пошла более ровная, и водитель впервые включил третью скорость.
Пассажир и шофер закурили. Чтобы как-то скоротать время, разговорились. Степан — так звали шофера — работал на Каменушке еще при Северцеве, однажды возил его на машине.
Сильно удивился Михаил Васильевич, когда услышал, что Степан хочет бросить рудник и уехать домой в свой колхоз…
— Хитришь, Степа? С производства в колхоз не уходят, скорее наоборот, — усомнился Северцев.
— Надысь так было, а вскорости — как знать! — возразил Степан.
— Не знаю, что у вас изменилось, а в Подмосковье все по-старому: прошлой осенью мы с московских заводов и учреждений посылали рабочих и инженеров в подшефные колхозы на уборку, и тысячные оклады «инженеров-колхозников» ложились убытками на наше производство…
Степан, докурив папиросу и протирая тряпкой забрызганное грязью ветровое стекло, весело заговорил:
— И у нас точно таким же манером волынились на уборочной прошлой осенью. Работал я тогда на грузовике. Привез, значит, инженеров наших в подшефный колхоз — картошку копать, а обратно увез целую машину колхозников с мешками да кошелками: спешили на станцию — картошку продавать. Спрашиваю одну бабку: «Не стыдно тебе в такую горячую пору базарить?» Она и говорит: «Мы на своих огородах убрались. А на колхозных пущай инженеры поработают, раз они колхозную картошку жрут».
Северцев все еще не понимал: почему же все-таки решил Степан бросить производство и вернуться в колхоз? Тот вытащил из-под сиденья скомканную газету и, подкручивая ус, спросил Северцева: а читал ли он последнюю «Правду»? Михаил Васильевич признался, что, пока был в дороге, целую неделю не брал в руки газет и не слушал радио. Он развернул измазанную маслом газету, бережно разгладил ее рукой, а Степан, солидно откашлявшись, пояснил:
