Для царя возвращение невест была делом чести. Он желал избежать позора потери своего «гарема». Пять сотен опричников скакали от царя к Годунову. Почти одновременно крымчаки грозными тенями встали поперек дороги каравану, и наезжавшие сзади опричники улюлюканьем и громким криком отвлекли нападавших. Два конных отряда бешено столкнулись. Копья ударили на копья. Взвизгнули стрелы, облепляя щиты, пробивая кольчуги, застревая между пластинами зерцал, бахтерецей, колонтарей. Наши пугали железными сетками, скрывавшими лица. Крымцы дрались с открытым лицом, брали юркой ловкостью прирожденных воинов. Легкие куяки надеты у них были сразу на кафтаны. Гортанно кричали. Крутились, путая противников. Тактика обоих состояла в том, чтобы окружить, рассечь, уничтожить. В невообразимом хаосе пепла и пыли всадники налетали, рубили, колотили по щитам и броне булавами, секирами, цепями с шишаками. Грохот ударов, свист стрел, вой раненых, вздохи убитых пели песню уводимым Годуновым в обход сечи повозок.
Силы и уменье схлестнувшихся оказались равными. Никто не сдался. Опричники отступили, прикрывая удалявшиеся повозки. Крымчаки забрали, бросив поперек седел, своих убитых и покалеченных. Выехали на настигаемых Ананьиных. Не стало тем спасения. Посчитав мертвым вышвырнули из повозки Матвея, пинками и смехом прогнали бесполезно умолявшую мать Ефросиньи и Дарьи. Юзбаши приглядел для телесной потехи сестер Ананьиных. Еще стараясь вырваться с кибиткой, Яков бил лошадей, дрался, встав на козлах, но захрипела с перерезанным горлом коренная кобыла, рухнула на оглоблю. Якова схватили, связали. Он кусался, царапался, плакал, плевался в бессилии. Сыромятными ремнями ему стянули щиколотки и запястья. Заткнув, подвязали поперек рта палку. Кинули овцой на загривок. Яков вертелся ужом, искал Ефросинью, не находил. Мурза Утемиш щупал ему мышцы, прикидывал, сколько дадут на невольничьем рынке. Не велел рассекать ножные сухожилия, поберег раба для торга.
8
Довольный отмщением, Девлет-Гирей приказал покинуть пределы Московии. С собой крымчаки погнали до ста тысяч невольников, столько же лошадей и полевого скота.
Вернувшийся в столицу царь припал к Владимирской. Цела икона – стоять России. Иоанн плакал и смиренный нестыдливый плач его был ужаснее ближним, нежели гнев. Всех держал в горсти этот длинный сломленный человек со вздрагивавшими плечами. Умиленный Кирилл и подсуетившийся новгородский архиепископ Леонид подсобляли государю встать с колен, в правду - будто обессиленного молением.
С митрополитом и архиепископом, с иконой в руках , в растерзанной епитрахили царь влекся на Пустую (Красную) площадь, где на коленях рыдал перед народом:
- Прости, люд русский, не уберег от ворога! Не предотвратил разграбления, смерть и губительный пожар.
От епитрахили немощного старца Кирилла несло дымом. Сухие пронзенные сухожилиями и венами руки дрожали, хватали воздух, тянулись к окладу. И в Успенском соборе, и в ризнице, и на рундуке, где он спал во время осады, и в корзине, когда его опускали за Кремлевскую стену к реке, чтобы бежать, дабы проветриться, он прижимал к своей впалой груди, клал на колени под ризу эту трижды перевязанную покрывалом невзрачную икону, коей Боголюбский понял цену, ускакав с Киева, благословив ею оплот севера. Общее чувство единства необычайного, осенявшее страну в годины испытаний витало под сводами, щемящее пронизывало всех бывших в храме. За царя и родины хотели умереть – как, увидим далее. Пока смотрели на залетевших в храм птиц, как на освященный благовест.
Поразмыслив о будущей безопасности пожаров царь и Дума запретили восстанавливать сгоревшие посады, не позволили долее строить высокие деревянные дома, откуда ветер легко разносил возникшее пламя. Полный запрет на строительство распространился на площадь, ныне именуемую Красной, тогда же – Пустой, или по справедливости - Горелой. С этой стороны Кремль не защищался реками, только – рвом, требовалось пространство для прострела возможного неприятеля.
Разбежавшиеся жители, счастливо уклонившиеся полона, помаленьку вернулись назад. Застучали молотки, завизжали пилы. Москва в очередной раз возрождалась Фениксом из пепла, росла, как грибная поляна, имея грибницы съедобные и нет. Бояре, купцы и иноземные гости отстраивались первыми.
Иоанн давно с горестью отметил, что число его опричного войска сильно сократилось после нашествия хана. В тысяче, бывшей с ним в Ярославле и Братовщине, утверждали: оставшиеся обороняют Кремль. Но Кремль освобожден, а людей все нет. Из шести тысяч едва набралось две. Царь открыл расследование, куда опричники делись, и вот принялись те стыдливо вылезать из нор, возвращаться из своих дарованных имений. Падали в ноги, молили о прощении. Иоанн не готов был принять трусов. Малюте было приказано наказать виновных примерно и провести наитщательнейше пополнение монаршей охраны. Григорий Лукьянович божился, что на этот раз отобрал вернейших. Число опричников Иоанн запретил увеличивать более двадцати конных сотен.
