Вытащив саблю, мурза Утемиш очертил нал головой полумесяц. С криком: «Алла!» полетели крымчаки. Подозревали – опричники, царская гвардия, сопровождают груз ценный. Стрелы вытаскивались из колчанов, натягивалась тугая тетива. Били умело, не впрямую, навесом. С неба на опричников сыпалась смерть. В темноте ночи визжали пернатые палки. «Ой! Ой!» - успевал вскрикнуть всадник и катился с коня. Годунов крикнул, чтобы задние конники стали в оборону, дали невестам уйти. Его не слушали. Каждый понимал, что спасение возможно лишь в действии совместном, но ужас пред врагом сковывал. Каждый стоял за себя. Клин, которым шли крымчаки, тоже рассеялся. Они окружили конвой, посылали близкие стрелы, наскакивали по - двое, по – трое. Русские отражали ударом удар. Татарские сабли скрещивались с нашими. Короткие секиры, палицы и доспех у московитов были германские, у отборных крымских воинов – из оттоманского образца. Полузапад бился с полувостоком.
Отбиваясь, опричники понукали лошадей. Настегивали коренных и пристяжных, запряженных в повозки с невестами. Лошади прибавляли ход. Грязные с Василием Григорьевичем были поставлены Годуновым прикрывать отход. Матвей не остался. Низко пригнувшись от стрел к седлу, он несся к повозке с Ефросиньей. Та поссорилась с Марфой из-за притворства ее перед Яковом. Кляла себя за попустительство, потому ехала с Марфой раздельно. Матвей поскакал рядом с повозкой жены, хлестко настегивая везших лошадей. Стрелы впивались в кибитку, бились о закрытые ставни. Острый напряженный глаз Матвея и в серости утра прозревал за створками очертанья сжавшейся Ефросиньи, матери ее и младшей сестры Дарьи.
Силач Матвей не рассчитал удар плети и лошади, без того перепуганные, стрелами оцарапанные, понесли. На востоке тлела заря, окаймленная полосами сизых туч, а впереди низом горели едва вставшие поля, туда с города ушел огонь. В стелившееся по жнивью пламя неслись, таща кибитки. лошади.
Огромный крымчак с крепкими волосатыми дланями нагнал Матвея, рубанул наотмашь. Удар был достаточен, чтобы рассечь с плеча до седла. Матвею было неловко, но он развернулся на нагонявшего врага. Кривые сабли скрестились. Крымское лезвие соскользнуло. Поток искр слетел в кончину ночи. Крымский исполин не отстал. Сзади летели его товарищи, стая хищных птиц за утекавшими голубками. Давая кибитке уйти, Матвей осадил коня, и тут же крымчак на ходу подсек ему подпругу. Грязной слетел с Беляка, но успел схватиться за верх проскакивавшего мимо возка. Ногой он встал на подножку и, держась одной рукой, другой отражал и наносил удары наседавшим крымчакам.
Утемиш на резвом скакуне опередил нукеров. Вытащив из приседельного мешка факел с паклею, нагнул его к стелившемуся по полю огню. Пакля, обильно пропитанная
Краем глаза Матвей видел Годунова, маленького робкого человечка, визгливым голосом отдававшего приказы. Он по-прежнему требовал от опричников отстать, развернуться к татарам грудью. И снова его не слышали. Борис натянул повод, погнал жеребца на татар. Рядом с ним нахлестывал основательный Василий Григорьевич. Их двоих никто не поддержал. Годунов и старший Грязной, оставив безрассудный порыв, опять полетели вместе со всеми.
Впереди бормотал огнем сухостой. Давешнее пламя пробиралось в трухе древесины. Облезнув корой, опаленный лес не падал, стоял причудливыми рдеющими скелетами. Повозки, летя меж деревьями, задевали стволы. Пороха пламени, острова огня, пластины розовых вспрысков плыли в роще, оседая на платье и доспехах людей.
Остов разлапистого дуба с бумажным шорохом упал сбоку от кибитки Ананьиных. Будто оттуда вынырнул лихой крымчак, натянул тетиву, и возница-московит покатился наземь. Матвей перепрыгнул на козлы, ожесточенно ударил лошадей кнутовищем. Лошади взвились. Повозки ныряли и выскакивали из пламени, только не дано им было уйти от легких скакунов Таврии.
Спасительная подмога явилась, откуда не ждали. Кибитки неслись прямо на разбойничье стойбище. Отродье Кудеяра, слыша погоню, скидывало ночной хмель, лихорадочно громоздило седла, затягивало ремни. С копьями и саблями выскочили
