Иоанн Грозный (СИ) полностью

         Василий Шуйский, донося отцу о пире, подтвердил ему опричную продажность. «Хотят денег? Соберем!» - сказал Иван Андреевич. Тем же днем вместе с Федором Нагим стал объезжать боярские дворы, собирая пожертвования в поддержку Марии Нагой. Возраст ее опять никого не смущал. Царица царю лишь именем. Блудит и при живой и при мертвой. Все московские бабы-девицы его.

                                                         8

         Иоанну донесли об опричном сборище. Недоверчивый, сейчас он смеялся над продвижением Марии Нагой: «Что буду я делать я с сим ребенком? Буквы ей объяснять? А она? Цветные ленты мне на детинец повязывать?» Поминая новгородский поход, он сказал Малюте и Годунову, что незаслуженно винят его  в  наложенной на город пени. Забыли ли, как  выдвиженье карающего войска вызвал бежавший из новгородского острога в Москву волынский бродяга Петр. Тот и открыл письмо архиепископа Пимена и тамошних подговоренных им граждан к королю польскому. До оказии в Вильно таили то письмо  в соборе Св. Софии за образом Богоматери.  Не при Малюте ли царь дал проходимцу Петру верного человека? Оба поехали  в Новгород и вынули из-за образа архиепископскую грамоту, где черным по белому было выведено, что святитель, духовенство, чиновники и весь народ поддаются Литве. Соглашаясь, Малюта и Годунов прикидывали, не лукавит ли царь, их испытывая, не честолюбец ли Чудовский архимандрит Леонид сочинил ту очернительную грамоту, а бродяга Петр, им нанятый, подложил ее за иконы и сам при свидетелях вынул? После новгородского архиепископского места недалече до  митрополитства, ибо по городскому Разряду Новгород сразу за Москвой.   Годунов  и Малюта придворной жизнью выучились о  людях, не избегая царя, думать нехорошо, везде усматривали алчный подвох.

         Из гордости протомив поляков двухнедельным ожиданием, Иоанн согласился принять от них грамоты. Толмач пришел за  послами, сидевшими в сенях Кремлевского дворца вместе с сотней русской знати, тоже ожидавшей аудиенции.

         Иоанн сидел на золотом троне, возвышавшемся в середине Грановитой палаты. На нем была длиннополая ферязь, покрытая золотой чешуей. На голове – царский венец, в правой руке – жезл из золота и хрусталя. Внизу, перед пьедесталом, стояли печатник и государев писец, оба – в золотом платье. Вдоль стен на лавках в белых дорогих ферязях и высоких застегнутых на драгоценные пуговицы  шапках сидели бояре.

         Польский посол Юрий Быковский размашисто низко поклонился, передал грамоты царскому печатнику. Тот снял шапку, приблизился к царю, лег ниц, поцеловал ногу и колено и протянул грамоты. Царь тут же передал их стоявшему рядом  Годунову. Иоанн любезно спросил посла о здоровье Сигизмунда. Посол отвечал, что при выезде его  из Кракова король находился в добром здравии, которое, он надеется, сохраняется и поныне. Царь  сказал несколько общих любезных слов, пригласил посла к обеду и отпустил.

         Обед давался в другой палате Кремлевского дворца. Предубежденного против московского варварства посла поразило наличие на длинных столах, стоявших на возвышении в две ступени от пола, шитой скатерти и большого количества золотой и серебряной посуды. Две сотни бояр и дворян, все в белом, сидели за столами по старшинству, самые родовитые, Шуйские, Мстиславские и Бельские – ближе к царю. Иоанн в золотой ферязи расположился за отдельным столом, опять на высоком пьедестале.  Он был над всеми, и возле него, кроме сыновей, не сидел никто. Между царским столом и другими было большое пустое место.

         Отдельно стоял поставец с винными жбанами и блюдами. Здесь дежурили не снимавшие шапок два дворянина с салфетками через плечо. Каждый из них держал в руках золотую чашу, украшенную жемчугом и драгоценными камнями, преимущественно – рубинами. Это были личные чаши государя. Когда у него являлось желание, он выпивал их медленно или залпом.

         Прежде чем подали яства, Иоанн послал каждому из бояр большой ломоть хлеба. Разносивший громко называл одаряемого по имени и добавлял: «Иоанн Васильевич, царь Русский и великий князь Московский, жалует тебя хлебом!» При этом все, к кому обращались, вставали, слушали и благодарили. После всех хлеб получил дворецкий, шурин царя по Анастасии – Никита Романович Юрьев – Захарьин, сменивший на этом ответственном посту своего брата Данилу Романовича. Награжденный царским хлебом, Никита Романов съел его перед всеми, поклонился и вышел распоряжаться вносимыми блюдами. После Юрий Быковский передавал: обеденных перемен было до двадцати: крупная птица лесная, кабанина, белая волжская рыба с икрою. Все нарезано крупно или положено большими порциями. Бояре и дворяне ели усердно, без конца провозглашали за царя здравицы, на разные лады его нахваливали. Царь милостиво улыбался, посылал со своего стола огромные чаши с вином, которые следовало пить стоя.

         За столом царь сидел в другой короне, нежели на приеме. Во время обеда он еще два раза менял венцы. Приносил и уносил их куда–то служка, или комнатный шляхтич (Годунов), лицо которого не выражало угодливости, но – занятость и старательное выполнение возложенных обязанностей.