Когда все кушанья были поданы, царь своею рукой дал еду и напитки каждому из прислуживающих дворян. Это были воины отборного царского войска, ради торжественного случая, с разрешения царя, снявшие черные рясы и клобуки. Посла удивило, что царь знает по имени всех приглашенных на обед, и всем уделил время для короткого милостивого разговора.
Обед закончился в час ночи. Быковский цепко удержал в памяти, перенеся и в вечность, детали виденного обеда. Если б он задержался долее, ему открылось, как в палату впустили царскую псарню, разнообразных английских пород и отечественных псовых борзых, с рычаньем м и возней набросившихся на кости, брошенные пировавшими под стол. Можно было подглядеть за пьяными, едва ли не волоком усаживаемыми в возки, или как трезвые, при всем богатстве лишенные платков, вытирают масляные руки о голову и бороду, чтобы не пачкать одежд.
Но имелось еще одно, что замечено быть могло за самим польским послом, двусмысленные взгляды, которыми пару раз он обменялся с врачом и астрологом Елисеем Бомелием.
О регулярных посещениях Бомелия царем знал весь двор. Популярность голландца росла. К нему устремились бояре, дворяне и опричники гадать судьбу, поэтому за ним и следили.
Яков Грязной проклинал себя за предложение Ефросинье бежать, ругал он и ее за несмелость. Запутавшись в душевных противоречиях, Яков подолгу молился, ездил ставить свечи перед Владимирской и Казанской, клал до тысячи земных поклонов. Привязанность к Ефросинье он полагал бесовской, но она не отпускало, как ее не кляни. Хорошо было бы сходить на исповедь, но в эпоху всеобщих доносов сумасшедший доверится попу. Если исповедник передаст о намерении бежать царской невесты, в луч Якова ждет застенок Разбойного приказа, мучительные пытки и казнь.
Мучаясь совестью, понимая, как из одного греха кидается в другой, Яков отправился к Бомелию, гадать. К тому сидела очередь из опричников, известные лица, пришлось подождать.
Бомелий принимал опричников, поражаясь короткости линии жизни в белизне ладоней, забывших грубый труд. Через одного звезды показывали Плутона, сопряженного с Меркурием, и у Бомелия язык не поворачивался честно сказать пациентам об их будущем. Какой совет он отважился бы им дать? Наслаждаться жизнью по полной, выжимать каждый день, как губку? Они и без того не знали меры в стяжательстве, играх, спорах и состязаниях на деньги, плотских утехах. Московия стонала.
Гадая Якову, заглядывая то на его руку, то в звездные карты, разложенные на столешнице, Бомелий загадочно сказал, что письмо, ждущее своего часа, скоро будет рассекречено. Яков только думал о себе с Ефросиньей, хотел слышать о перспективе своих надежд, и вздрогнул. Откуда Бомелию ведомо о злосчастном письме? Ах, да. Он же был в нарвском обозе, и не мог не видеть Магнуса, передававшего письмо Матвею. Бомелий меж тем продолжал: человек с тревожащим думы клиента письмом уже объявился. Какой человек? Нашедший посеянное Матвеем Магнусово письмо? Выкравший его?.. Но Бомелий говорил о другом, скоро должно явиться: древняя Владимиро-Суздальская земля, где вотчины Шуйских, готовит заговор против государя… К чему это? – растерялся Яков. Что же с делами сердечными? Венера в тени Юпитера!
Яков, вместе с Матвеем вверившийся Борису и теперь тяготившийся его управлением, тем не менее, передал ему гаданье Бомелия, что твердил тот с подначею или нет о некоем письме, не Магнусовом, про новую измену
Бомелий же, не надеясь исключительно на Якова передал, о судьбах гадая, и другим опричникам, князю Вяземскому, Федору Басманову и Григорию Грязнову про «человечка с письмом». Он не сомневался: пройдет мало времени, дойдет до государя. Царь обязан поверить в то, во что верить желает: опять враги, опять нож в спину. Новый опричный поход в сердцевину Руси, Владимиро-Суздальскую землю, отвлечет русские силы от Ливонии, где речь Посполитая стремится утвердиться после распада немецкого ордена Меченосцев. Изрядная сумма, вчера переданная Быковским, надежно упрятана Бомелием в окованный сундук.
Бомелий позвал Зенке, в соседней горнице кипятившего эликсир. Спросил его по-немецки:
- Где
- Вот оно, - Зенке расстегнул сюртук. – Ношу на груди.
Это было письмо с вензелем Магнуса, потерянное Матвеем.
- Береги его, как зеницу ока… Хорошо, теперь у нас два письма.
