Никому не нравилось произошедшее. Василий Грязной обещал заткнуть рот сыну. Григорий и Тимофей Грязные брались внушить Якову. Бомелий шепнул: надо подвести под плаху Годунова. Эзельский правитель Магнус при множестве очевидцев, и Бомелий видал, передал Матвею Грязнову письмо по дороге с обозом из Нарвы. Иоанн то вспомнит про письмо, то при неупорядочности характера про него забудет. Надо напомнить царю с нажимом. Пусть Иоанн его стребует. Остальное Бомелий берет на себя. Покатится голова Годунова с плахи на Поганом болоте! Грязным не нравилось сие. Думали: чего там с письмом? Ни Матвей, ни Яков ничего не говорили про то им. Пострадают Матвей с Яковом, не пойдут ли остальные Грязные следом в опалу? Бомелий пока молчал о главном козыре: подлинное-то письмо Магнуса было у него.
Вошел царь. Все вытянулись, притихли.
На службе в дворцовой церкви стояли опричники. Молились, земные поклоны клали. Косились на Годунова. Борис подошел к Романовым. О чем-то с ними вполголоса разговаривал.
Годунов чувствовал: не справиться ему одному. Владея очернительным письмом на города Низовой земли и самим доносчиком, он мог бы стать ценным боярам. Они, ровно Годунов, стояли на охранительных позициях. Жалко было вотчин. Сознанье своей незнатности угнетало Бориса. Через письмо и доносчика, используя их как аргументы, он желал примазаться к боярской партии. Годунов наклонился, шепнул Василию Шуйскому, что не терпит отлагательства встреча с его отцом. Пусть и другие Шуйские и иже с ними съедутся.
Дома Шуйских стояли в Китай-городе недалеко от дома Романовых. Каменная подклеть, над ним – бревенчатый сруб, крытый ладной, соломинка к соломинке, крышей. Не по рангу было Борису ездить в возке. Он соскочил с седла, привязал к столбцу лошадь и поднялся по высокому крыльцу под навесом.
Войдя, он увидел бояр, густо сбившихся по лавкам. Московия не отошла от подражанья моголам. Вот и сидели бояре в шапках на головах и малиновых, под стать восточным, кафтанах. В царском же окружении образцами были поляки, немцы с голландцами, шведы и далекие французы… Годунов размашисто перекрестился на образа, подчеркивая уважение к роду Шуйских.
Он сразу почуял скрытое недоброжелательство. В доме Шуйских его встречали не так, как во дворце. Там обычно Шуйские заискивали, зная его близость к царевичам. Здесь, в родовом логове, воспринимали в качестве просителя.
Борис собирался уже раскрыть рот, когда старый Федор Иванович Скопин–Шуйский, будто забыв, сказал, что вошедшему сперва стоило бы назвать себя, кто он таков будет, какого роду. Годунов смотрел на сморщенное печеным яблоком лицо старика, как шамкает тот беззубым ртом с опавшими деснами в белом грибковом налете, и думал, с каким наслаждением пристукнул бы он деда, заткнул ему снежно-белую бороду поглубже в отжившую пасть. Одной ногой в могиле, еще утром исповедавшись и причастившись, Скопин-Шуйский грешил снова, унижал Годунова, требовал отчета о предках. Не из Орды ли он, не поганый ли, не мурзы ли Четы рода?
Годунов улыбался, словно не было приятнее вопроса. Он в который раз, будто в удовольствие, изложил подробно выезд его предка мурзы Четы к Иоанну I-му. Умолчал, но знали, что Чета смотрел за великим князем, чтобы не шельмовал с данью. Тот собирал сверх назначенного для собственной казны обогащения. Откупая пред Богом угрызенья совести, щедро раздавал князь нищим из мошны у пояса. Вот и получил прозвище
Не помнят ли и другого Годунова бояре – Василия Григорьевича, при отце государя нынешнего воеводой на Витебск и Полоцк вместе Василием Васильевичем Шуйским ходившего? Уж кого–кого, а Василия Васильевича Немого не забывали Шуйские. За него да Андрея Михайловича пришлось отдуваться. Оба отметились в младенчество царя Грозного безудержным самовластьем. В пользу своих разбирали дела не хуже Шемяки. Сие теперь всех Шуйских первородный грех.
Не удерживая слюны, лившей через растрескавшуюся губу в бороду, прикладывая бескровную ладошку к отвисшему уху, Федор Иванович упорно продолжал допрашивать, крещеный ли Годунов, из православных ли? Борис, терпя, отвечал, что крещеный, и отец и дед его были крещеными. Когда ж успели креститься? Чета-то был магометанин. Когда, не помнил уже никто из Годуновых. Они отличались редкостной православной ревностью, строго соблюдали посты, обряды, всегда делали в монастыри вклады значительные. И все же, к стыду своему, Годунов не знал родословной дальше деда Ивана. Меж ним и мурзой Четой – провал. Шуйские же с малолетства заставляли твердить детей свое древо от Рюрика.
