Тем же днем съездил Годунов к Никите Романову, брату Анастасии. Никита Романович принял его на удивление хлебосольно. Попотчевал обильным обедом. Смотрел свысока, но без чванства. Оба царских наследника – Иван и Феодор были от Анастасии, и Никита Романович благодушно рассчитывал удержаться на высоких должностях долгие годы. Прикинувшись чуть подвыпившим, Годунов признался Никите, что хочет быть слугой его. Никита Романович посмеялся, потрепал за плечи юношу.
Опричники, раздраженные похищением доносчика, бегали по дворцу, ища Географуса. Отворив дверь ключом, зашли они и в дальние сени. Географус сидел, как велено. не откликнулся. Опричники подивились смраду. Григорий Грязной и Федор Басманов зажали носы, и ушли, отплевываясь, на крыс греша.
Отовсюду доносились опричные шаги, хлопали двери. У Географуса было много возможностей передумать помогать Годунову. Он колебался. Один раз даже открыл рот, чтобы крикнуть. Не знал он ни предстоящего задания, ни вознаграждения. Искавшее большей прибыли чутье подсказывало ему, человеку неглупому: следовать Годунову предпочтительнее, чем вернуться к Бомелию.
Опричники сидели за общей трапезой. К еде не приступали, ожидали царя. Разговоры вертелись вокруг предстоящего объезда. Страшились похода в Ливонию. Там придется воевать с противником обученным, хорошо вооруженным. У поляков и литовцев и соединившихся с ними немцев Ордена - пушки, пищали, мушкеты. Предпочтительнее потрепать безоружных суздальцев.
Царь вошел в смиренной рясе игумена, но без креста наперсного. С ним – сыновья, тоже в рясах. Иван – высокий, похожий на отца и старательно и стыдливо его копирующий. Феодор – маленький, невпопад смеющийся, ковылял на кривых ножках, выставлял круглый живот рахита.
Став во главе стола, царь громким голосом зачитал «Отче наш…» Царские сыновья вместе с иноками опричного войска должны были повторять хором. Приступили к еде. Никто не болтал. Опричники толкали друг друга, кто скажет, что дороги уже тверды и пора идти на Суздаль. Редко стукнет кубок, скатится кусок хлеба. Сдерживали чавканье, не открывали рта. Длинно пили вино. Всех сдерживало ощущаемое царское недоброе настроение.
Проклято было бы все, думал Алексей Басманов. Приобресть б еще движимого
Басманов поднялся. Иоанн посмотрел на него таким взором, что Алексей Данилович смутился и сказал не то, что хотел:
- Государь, вот давно идет речь о походе в Ливонию, где доблестное войско твое могло проявить храбрость, да случилась задержка.
Опричники загалдели. Оба Григории Борисовичи Грязные, Большой и Меньшой, взглянули на нахмурившегося двоюродного брата Василия Григорьевича, топнули ногой. Не того ожидали они от Басманова. Не то было прежде обговорено!
Но Алексей Данилович Басманов шел издалека:
- Не оттого ли задержка, что стряпчий твой, Годунов, до сих пор не передал тебе письма от королевича датского Магнуса?
Годунов замер с сопливчиком. Царь мотнул головой. Правильно задал вопрос Басманов, только не учел с чем вошел в трапезную Иоанн. Царь встал и птицей метнулся к Алексею Даниловичу:
- Неверно толкуешь, Алеша! Говорил и говорю: я – не царь вам! Вы опять меня в дела государственные впутываете. Я по слабости своей снисхожу, решаю. Попустишь ли, Господи! Неужто не можете вы без меня, мужа греховного, путаника?!.. На что нам Ливония? Белого моря не хватает торговать?
Опричники одобрительно загудели. Ловко подводит Басманов государя к походу на Суздаль. Заголосили:
- Не нужна нам Ливония!
Малюта тихо добавил:
- Своих недругов хватает. Нельзя оставлять супротивников за спиной, готовясь к войне внешней.
Царь посмотрел насквозь Малюты и стремительно развернулся к Годунову:
- Второй и последний раз говорю: неси Магнусово письмо, Борька – ворюга! Чего там намудрил?!
Годунов положил платок, просверлил глазами Басманова. Заметив тонкую улыбку Бомелия, буркнул:
- Не мудрил я!
Побежал за письмом. Земля под ногами горела. Опричники оживились. Жди, окончательно умело повернут Малюта с Басмановым шею государя с запада на восток. Направят гнев царский на Владимиро-Суздальскую землю, а там можно и Нижний с Ярославлем пощупать! Опять не учли опричники скрытую цареву заготовку. Иоанн вдруг крикнул слезливо, сорвал голос:
- Разувайся!
Никто ничего не понимал. Государь же уже стягивал сапог со старавшегося не удивляться Малюты–Скуратова.
- Чего ты, Иоанн Васильевич?!
- Я, божий раб Иоанн, ноги вам, братья, буду мыть, дабы увидели вы все ничтожество мое. Не царь я, не царь, грешник великий! - слезы струились в бороду Иоанна.
