Борис приказал Матвею Грязному привести Ефросинью в боковую дворцовую галерею. Недалече располагались покои Бомелия. Выходя от него после очередного гадания, царь должен был неминуемо наткнуться на Ефросинью. Ирина, сестра Бориса, убрала Ефросинье волосы, как носила покойная Анастасия. На плечо положила длинную весомую косу. Годунов принес из царской ризницы сарафан умершей, ризу царицы и высокий головной убор. Ефросинья одевалась послушно, как велели. Ей не сообщали, зачем и куда надо идти. Она предположила, куда гордость сердца от Якова склоняла: государь предпочел ее, но колеблется Желает посмотреть, как ей царицы наряд придется. Мрачное лицо Матвея, снедаемого противоречивыми мыслями, беспрестанно в сени заглядывавшего, торопившего, будто подтверждало течение вещей. Дальше по коридору терзался муками ревности другой и по-другому влюбленный – Яков.
Давеча брат провел сестру в покои государя, где висел портрет Анастасии Романовой, писанный фряжским мастером, и велел запомнить образ до тонкости. Цепкая, жадная к деталям память тринадцатилетней Ирины схватила картину по черточке. Ныне и без того схожая с Анастасией, Ефросинья возродилась в ее одеянии. Платье был впору. Сарафан вылито обхватил формы. Только на животе и груди зарябились складки. Ефросинья еще не рожала, покойная же Анастасия выносила шестерых.
Ефросинья оглаживала сарафан, изумлялась упругости золотой ткани, трогала витую золотую нить, пущенную по горловине и подолу. На покатые плечи Ефросиньи Ирина накинула вязаный шушун, перехваченный шелковым поясом. Он и скрыл незначительную несоразмерность сарафана. На груди шушуна россыпь самоцветов сложилась в причудливый рисунок. Застегивалась накидка на фибулу – две пуговицы из агатов, соединенные золотой цепью. На голову Ефросинье Ирина прикрепила серебряными булавками роскошный кокошник, густо усыпанный белоснежным речным жемчугом, которым тогда были щедры русские реки. Ирина держала зеркало. Счастливая Ефросинья крутилась перед ним. Довольная увиденным, топнула ножкой, подплясывая.
Матвей, радуясь и скорбя, повел Ефросинью в назначенный час на указанное Годуновым место галереи. Ефросинья сжимала руку сосватанного жениха горячей ладонью, сцепляла пальцы, всем видом показывая, что ему следует разделить ее успех. Она почти забыла про Якова. Но против воли глаза искали кого-то. Ни Матвей, ни Яков не могли справиться с сердцем, чуяли тяжесть безмерную. В темном углу галереи, где в вышине через пятиугольные бойницы лился синий свет, а внизу, мерцая, горели по стенам плошки светильников, Матвей подвел Ефросинью к долговязому человеку в царской ферязи. Годунов постарался не просто одеть Географуса, но в праздничную мантию царского свадебного одеяния. По задумке, суеверный Иоанн, увидев себя со стороны вместе с покойной Анастасией, должен был окончательно утвердиться, что Бог ведет его найти ей подобие. Тогда останется ему выбрать между Ефросиньей и Марфой, тоже, но менее с покойной царицей схожей, двумя из четырех Борисовых ставленниц.
Географус смело взял Наталью за руки, притянул к себе. Артистический азарт вел его. Он забыл о деньгах, упиваясь ролью государя. Подсказал Ефросинье склонить голову на бок и смотреть на глазами влюбленными. У Ефросиньи не получалось, Глаза были возбужденными, перепуганными. Она боялась, стыдилась представленного человека. Подсказываемые им слова медью звенели в голове, душа уходила в пятки. Ефросинья опасалась, что подобным представлением лишится и царя, и Матвея, и Якова. Даже рванулась убежать. Сиденье в домашнем тереме, выход лишь в церковь споспешествовали скромности. Географус успел удержать Ефросинью крепко.
Годунов зашел к Бомелию, где был царь. Он хотел сопровождать государя, дабы «видение» Анастасии случилось при свидетеле. Царь не усомнится в реальности, когда и Борис подтвердит, что видел. Против ожидания за царем вышел и Бомелий, коему Годунов стал враг. Но отступать было поздно. Образам Анастасии и юного царя придется предстать еще и перед недоброжелательным ученым.
Раздумывая, пойти ли по подсыхающим дорогам в Ливонию или объехать с гневом собственные земли, царь вместе с Бомелием и Годуновым свернул за угол и постепенно заметил на возвышенье перед лестницей, ведшей на башню, двоих людей, мужчину и женщину. Неверный свет скрадывал обличье. Явившиеся выступали из полутьмы. Даже Годунов был потрясен: живые юные Иоанн и Анастасия стояли поперек прохода, соединяясь за руки. Актерское чутье донесло до Географуса произведенное действо. Дабы усилить его, сразить «публику», он перекрыл Ефросинью головой, как бывает при поцелуе. На самом деле он не целовал ее, опасаясь наглостью довести до бегства.
