— Мы, государь, и сразу своим землякам говорили, что Русь единой быть должна, что мы, христиане православные, не должны за Литву держаться. Мы за тебя стоим.
— Хорошо, — довольно молвил Иоанн, — дело я вам найду, пока ступайте к окольничему Ивану Васильевичу Ощере, он вас пристроит.
27 октября на Волочке пожаловал ещё один перебежчик — посадник новгородский Григорий Михайлович Тучин. У того были особые причины поспешить навстречу Иоанну. Чувствовал посадник, что и на этот раз возьмёт верх государь Московский и крепко не поздоровится его противникам. И в числе первых достанется ему, Тучину. Причём не за какие-то новые грехи, а за все предыдущие вместе. Отец его, Михаил Иванович Туча, был двадцать лет назад взят в плен отцом нынешнего князя Василием. Сам он по доносу был арестован два года назад во время мирного похода великокняжеского за измену, за противоборство со сторонниками Иоанна. Еле откупился с помощью владыки и был, как и некоторые другие пленные новгородцы, отпущен после того, как дал клятву не сражаться больше с Иоанном, не глядеть в сторону Литвы. Когда на этот раз в Новгороде начались волнения, когда он увидел, как расправились его земляки с Василием Никифоровым-Пенковым, разделившим с ним судьбу пленника московского, также, как и он, отпущенным после принесения клятвы верности Иоанну, и за то убитым на вече, Тучин испугался, что и с ним могут поступить, как с Василием. Не стал ходить на вече, не стал спорить. Пошептался дома с женой, закопали они на всякий случай в тайное место под домом всё самое ценное, затаился он до времени, спрятался, а когда повалили в Новгород беженцы, втайне бежал навстречу Иоанну, благо кругом такое творилось, что до него никому дела не было.
Бежал посадник Тучин к государю Московскому и не считал себя ни в чём виноватым. Пока сидел он в московской темнице, о многом передумал. И понял, что ничего плохого не случится, если Новгород станет частью единого государства. Верно, придётся с Иоанном доходами своими делиться. А теперь разве не делятся? Да за один свой «мирный» поход двухлетней давности государь вывез от них больше, чем мог бы в виде налогов за несколько лет изъять! А война 1472 года? Столько людей поубивали московские войска, столько порушили, что много лет ещё восстанавливать придётся. Не-ет! Он, Тучин, свой выбор сделал. Ещё там, в Москве, когда клятву давал.
Оставил Иоанн и Тучина в своём окружении, поверив в его искренность. А на другой день, уже в Берёзке, принял и следующего перебежчика — Андриана Савельева...
Каждое утро, ещё до рассвета, поднималось на огромном пространстве русское воинство и начинало своё мерное движение вперёд — на телегах, верхом, пешком, в кибитках. В окружении Иоанна находились не только воины и слуги всех специальностей, но даже летописец, который был обязан запечатлеть великий момент окончательного присоединения вольного Новгорода к Московскому государству. Взял он с собой в поход и зодчего Аристотеля Фиоравенти, завершившего основные свои труды по возведению собора Успения и подземных хранилищ с тайниками. Великий князь убедился, что мастер и в самом деле способен не только здания строить, но и оружие делать, пушки лить, в состоянии организовать правильную осаду и штурм крепости. Кроме того, путь в Новгород лежал через множество рек и речушек, Аристотель же рассказал и показал уже на деле, как можно быстро и надёжно организовать переправу. Скрепив вместе особым способом лодки, он таким образом быстро перебрасывал прямо по воде с одного берега на другой мост, способный выдержать не только войска, но и тяжёлые орудия.
2 ноября в городок Турны, где остановился Иоанн, прибыл посол из Пскова Харитон Качалов с грамотой, в которой говорилось: «Господину государю великому князю Ивану Васильевичу, царю всея Руси, посадник псковский степенный и старые посадники, и сыновья посадничьи, и бояре, и купцы, и житии люди, и весь Псков, отчина ваша, своим государям и великим князьям русским челом бьёт...»
Иоанн, читая послание, усмехнулся. Псковичи, конечно, знали, что явилось причиной нынешнего его похода на Новгород. И предусмотрительно назвали его всеми титулами, которые могли только вообразить себе и какие, по их мнению, могли быть приятны великому князю. Да уж, они не поскупились... Но оказалось, неспроста столь слёзно и униженно начинали своё послание покладистые псковичи. «По вашему, государей наших, велению, — писалось далее в грамоте, — мы во второй раз послали в Великий Новгород складную размётную грамоту с объявлением войны, и послы наши уже вернулись. Но ныне, по грехам нашим, случился пожар, и весь Псков погорел, и мы вам, своим государям, со слезами являем свою беду...»
