В такой ситуации епископ Тверской оказывался как бы меж двух огней. Традиционно в духовных делах он подчинялся митрополиту Московскому и всея Руси. Но под давлением Тверского князя мог вполне отойти под юрисдикцию другого митрополита, который также имел приставку к основному титулу «всея Руси» — Литовскому, принявшему унию. Ныне эту кафедру возглавлял утверждённый патриархом Константинопольским Рафаилом митрополит Мисаил, из епископов Смоленских, на Руси более известный как тверской монах Спиридон, прозванный Сатаной за свою резвость и неистовство. Со свойственной ему непотребной энергией принялся этот Спиридон склонять русских святителей на свою сторону, забрасывая их посланиями и письмами, призывал перейти от Геронтия под его юрисдикцию. Особое внимание уделял он родной Твери. Письма его рвали и сжигали, плевались, но опасность оставалась. Потому-то важно было иметь на тверской кафедре своего надёжного человека.
Кандидатура князя-инока Вассиана Стригина, конечно же, была одобрена и даже предложена Иоанном. Геронтий, зная, что с десяток братьев и дядьёв Вассиана — Оболенских и Стригиных, исходящих от самого Рюрика, являются боярами и воеводами великого князя, не посмел и пикнуть против такого претендента. Правда, митрополита смущала одна тонкость: Вассиан был дальним родственником и самого великого князя Тверского Михаила Борисовича и вполне мог с ним сговориться. Потому, уже по своей инициативе, владыка решил взять с него клятвенное заверение, что он, Вассиан, не отступит от чистой православной веры и от московского митрополита. Для того, собственно, и был приглашён претендент.
Геронтий принимал будущего епископа Тверского в своей новой двухэтажной кирпичной палате на четырёх каменных подклетях. Сам государь Иоанн Васильевич не имел такого прочного удобного дома. Два года его отделывали и украшали, обустраивали, и вот теперь он стоял в центре крепости во всём своём блеске, утверждая славу и величие нового митрополита. Геронтий гордился своей палатой и собой и был рад, что к собору святителей обустройство полностью завершилось.
— Проси, — приказал он своему боярину.
Тот удалился, вскоре тяжёлая бронзовая ручка массивных дверей стукнула и на пороге появился архимандрит Вассиан. Это был большой широкоплечий человек, дородный, как и многие Оболенские. Одет он был в простую чёрную рясу и мантию, голова его была открыта, шапку он, видно, оставил вместе с шубой в сенях. О его высоком сане говорил лишь деревянный посох, украшенный сверху золочёным шишаком с крестом. Густые русые волосы его были закручены сзади чёрным жгутом и убраны внутрь под рясу. Весь он, несмотря на подчёркнутую скромность платья, несмотря на монашеский чин, был слишком чистеньким, слишком холёным. Особенно поразили митрополита его красивые руки с длинными изящными пальцами и очень дорогим перстнем-печаткой с двумя алмазами по краям.
Это наблюдение также шевельнуло в Геронтии неудовольствие, похожее на зависть, но он постарался подавить в себе недобрые чувства. Поднялся навстречу гостю, подставил для поцелуя руку, перекрестил.
— Ты знаешь, друг мой, для чего я пригласил тебя...
— Догадываюсь, господин мой, — спокойно ответил гость.
— Присаживайся, — митрополит указал на стул, сам же вернулся на своё кресло с высокой резной спинкой, не уступающее видом великокняжескому.
— Завтра открывается собор. Ты, стало быть, знаешь уже, что мы должны избрать епископа Тверского, и на это место тебя рекомендовал сам великий князь Тверской Михаил Борисович по согласованию с нашим государем Иоанном Васильевичем. Я тоже наслышан о твоих добрых делах и от души одобряю этот выбор. Надеюсь, и преосвященный собор не отклонит твою кандидатуру.
Вассиан сдержанно улыбнулся и поблагодарил митрополита за добрые слова. Тот поджал свои тонкие жёсткие губы и продолжил ласковым голосом:
— Однако мне хотелось бы ещё раз напомнить тебе, что ты возглавишь одну из наших самых трудных епархий, где много противников у православия, где вольготно чувствуют себя и католики, и униаты...
Князь внимательно глядел в глаза митрополиту, стараясь понять, чего тот хочет, и взгляд его был настолько умён и проницателен, что Геронтий смутился, поняв, что говорит прописные истины человеку, не глупее его самого, запнулся, но, отвернувшись ненадолго в сторону, продолжил:
— Тебе всё это известно, но мой долг предостеречь тебя и напомнить, сколь это опасно для единства и чистоты нашего православия и как важно потрудиться в Твери на совесть, чтобы оградить народ от дурного влияния католичества и униатов.
Гость с полным смирением внимал своему духовному руководителю, всем своим видом выказывая почтение. Это понравилось Геронтию, и он продолжил:
— Готов ли ты дать клятвенную грамоту от имени Тверского епископа, что никогда не отступишь от православия, от нас, тебя поставивших на Тверской престол, и никогда не станешь подчиняться сатане басурманскому Спиридону?
— Готов, отец мой, у меня и в мыслях такого быть не может.
