— А если Господь тебя так устроил, что любой бес тебя попутать может, ты бы ко мне пришёл, я б на тебя епитимью наложил, может, и исцелил бы от сомнений. А нет — так вон из храма Божьего, нечего честных людей смущать, — без злобы и достаточно спокойно выговаривал архиепископ.
«Хорошо, что я ему ничего не открыл, — подумал Гавриил. — А то не сдобровать бы мне, да и всем остальным».
— Я, владыка, готов любую епитимью выдержать, — смиренно ответил он на гнев святителя, не убирая пухлых рук со своего живота.
— Отвечай, что за сомнения тебя одолевали? Какие книги еретические ты предлагал своим гостям читать? Тебе что, мало в нашем хранилище книг? Или слишком грамотным стать захотел?
Архиепископ снова замолк, пригладил свою седую бородёнку и снова воззрился на протопопа.
— Так что молчишь? Давай уж, выкладывай по доброй воле, не на пытки же тебя отсылать?
Сердце нырнуло у Гавриила куда-то вниз, приостановилось и лишь через какие-то мгновения снова застучало в груди.
— Прости, владыка, грешника окаянного, — растерянно залепетал он, и руки его, соскользнув с брюха, сами собой в молитвенном порыве взмыли вверх, к груди. — Нет у меня больше никаких сомнений...
— Смотри мне, — перебил его владыка. — Не до тебя сейчас, вон какие дела в Новгороде творятся. Но чтоб месяц на службе не появлялся. Месяц этот лишь в придел сможешь входить. И чтоб по двести раз в день читал Иисусову молитву и столько же «Отче наш»! А там видно будет. И если ещё что подобное услышу — в подвалы отправишься!
Протопоп, пятясь, выскользнул из кабинета архиепископа и, выйдя за порог дворца, перекрестился: «Слава тебе, Господи, пронесло!» Хоть и учили иудеи, что Христос был обычный человек и скорее всего мессия, посланец Божий, а крещение — никому не нужный ритуал, Гавриил всё ж таки от такого ритуала не мог отказаться. Рука сама собой тянулась ко лбу. Осенишь себя — всё как-то легче становится. Может, привычка многолетняя сказывается, а может быть, в этом и правда что-то есть?..
Архиепископ же, проводив гостя, позвонил колокольчиком и приказал быстро вошедшему монаху в длинной тёмной рясе:
— Приготовь кибитку, поеду к послам московским на Городище.
Послы вот уже почти месяц ждали решения новгородцев. А те думали, что ответить Иоанну, боялись дать решительный отказ, пытались выяснить, правда ли, что посадник Василий Никифоров давал Иоанну клятву верности и что Овин с Подвойским называли его государем от имени всего Новгорода?
Предстояли уже не первые переговоры с московскими послами. И чем больше толковал с ними Феофил, тем лучше понимал: не шутки шутить они приехали, не праздные вопросы задают. Как бы за упорство и несогласие отвечать перед Москвой не пришлось. Да народ новгородский заупрямился не на шутку. На сей раз послы назначили для ответа крайний срок — два дня. 1 июня собирались они отбыть домой.
31 мая вновь ударил на Ярославовом дворе вечевой колокол. На сей раз представительный народ собирался шустро, причину знали, шли к месту сбора возбуждённые и злые. Сторонники великого князя больше помалкивали, а иные и вообще отсиживались по домам, не тот был момент, чтобы свои интересы отстаивать. Когда у человека собираются что-то отнять, даже если это «что-то» и полуабстрактное, он всегда ощетинивается и бросается защищать, на всякий случай. Озлобляется. Тут уж не до политических тонкостей.
На сей раз на постаменте московских послов не было, они сидели в своём укреплённом Городище и ждали ответа от отцов города — архиепископа и посадников. Ответ же должно было выработать нынешнее общегородское вече.
На возвышении стояли и ждали общественного решения сам архиепископ со степенным посадником, с тысяцким, другие руководители города.
— Что решили, вольные новгородцы? Что ответим мы великому князю Московскому? — спросил собравшихся Феофил, когда вечевая площадь и её окрестности заполнились до отказа. — Отдадим ему Ярославов двор с нашей вечевой площадью, с нашей свободой?
Последние слова архиепископа утонули в мощном яростном крике:
— Нет, никогда! Свобода! Вольность!
Подождав, когда народ выпустит пар, откричится, архиепископ поднял руку. Площадь начала замолкать, и тогда он продолжил. Мощный, натренированный на многочасовых церковных службах и пении голос его был слышен далеко:
— А не боитесь ли вы, братья мои, что снова соберёт Иоанн на нас войско?
— За что, чем мы провинились? — раздалось сразу несколько голосов.
— Великий князь считает, что мы посылали к нему своих послов, чтобы признать его над собой государем, а теперь передумали и отказываемся, то есть обманываем его.
— Но разве мы решали что-то подобное? — крикнул стоящий рядом с вечевой башней боярин Григорий Куприянович Арбузьев. — Может, это ты, владыка, послал дьяка своего, Захара Овина, чтобы он в подарок великому князю нашу свободу отвёз?
— У-у, — ухнул народ, оборотившись на Феофила своим гневом.
Тот даже малость трухнул.
— Не приказывал я никогда ничего подобного ни Захару, ни кому другому. Не решаю я таких дел без народа, — сделал комплимент собравшимся владыка.
Но это не умиротворило людей.
