...по-моему, там даже самые порядочные женщины, несколько позабыв женскую стыдливость, вели себя в некоторых отношениях значительно свободнее чем где бы то ни было[108]: не я одна так думаю, но почти все, даже привыкшие к местным нравам. Там большую часть дня проводят в праздности, а если чем и занимаются, то рассуждениями о любви или одни женщины между собою, или с молодыми людьми; пища самая изысканная, благороднейшие старые вина, способные в каждом не только пробудить уснувшую Венеру, но и уже умершую воскресить; а сколько свойств имеют различные купанья, про то знает кто их испытал; морской берег, прелестные сады, всегда всевозможные развлечения, новые игры, танцы, со всех сторон звучит музыка, молодые люди и дамы поют любовные песни.… В некоторых местах перед глазами юношей представало чрезвычайно желанное зрелище: прекрасные женщины, в шелковых туниках, босые и с обнаженными руками, ходили по кромке воды, и наклоняясь собирая ракушки, открывали скрытые прелести своих спелых грудей[48].
Неаполитанская аристократия, особенно члены королевской семьи, такие как Екатерина Валуа и Агнесса Перигорская, хотя и вынуждены были принять соглашение с Венгрией, были явно им недовольны, и не только потому, что оно не позволяло одному из их сыновей жениться на Иоанне. Этнические предрассудки также обусловили их неприятие этого брака, ведь Андрей был всего лишь вторым сыном короля, а его мать была дочерью какого-то польского королька. Многие из сопровождающих будущего короля были коренными венграми, которые одевались иначе, вели себя иначе и даже пахли иначе. Их внешний вид и общая непривычность к местным обычаям и изысканным манерам хозяев ставили венгров в невыгодное положение в этом надменном обществе; за глаза Андрея и его свиту пренебрежительно называли варварами. То, что культурная и политическая элита Италии и Франции придерживалась подобного стереотипа для всей Восточной Европы, подчеркивает письмо Петрарки пражскому архиепископу, в котором итальянский поэт упоминает о своем визите к императорскому двору в Богемии. "Я вспоминаю, — пишет Петрарка, — как вежливо Вы [архиепископ] неоднократно говорили мне: Мне жаль вас, о друг мой, что вы оказались среди варваров"[49]. Вероятно, признавая эти глубокие культурные различия, Роберт попросил Шаробера оставить Андрея в Неаполе после подписания договора о помолвке, чтобы тот воспитывался вместе с Иоанной при королевском дворе. По всей видимости, это была попытка смягчить возникшую проблему, познакомив молодого принца с обычаями королевства.
Церемония бракосочетания, сопровождавшаяся возведением Андрея в герцога Калабрийского и князя Салерно (кем ранее был его отец), состоялась 27 сентября 1333 года. Масштабность интересов, поставленных на карту, отразилась в беспрецедентной пышности и великолепии, которыми это событие сопровождалось. Самой церемонии предшествовали дни захватывающих рыцарских поединков и роскошных пиров. Были приглашены послы со всей Италии; одна только Флоренция отправила 150 своих самых знатных граждан на это возвышенное мероприятие. В отличие от собрания 1330 года, на котором Иоанна была объявлена наследницей трона, Роберт Мудрый позаботился о том, чтобы на этот раз все члены королевской семьи, а также вся неаполитанская знать были в сборе, чтобы стать свидетелями брака его внучки с сыном короля Венгрии. Знатные гости прибыли на усыпанных драгоценностями лошадях, одетые в самые лучшие наряды, которые только могло позволить богатство королевства, и большой зал Кастель-Нуово наполнился буйством шелков, золота и драгоценных камней. Роберт и Санция явились в роскошных одеждах лазурного цвета, украшенных геральдическими лилиями. В этом нарочито продуманном зрелище был элемент устрашения. Если сомнения, амбиции и нелояльность можно было искоренить демонстрацией невероятных украшений, Роберт постарался это сделать.
