Разгул беззакония в Неаполе был характерен не только для времени правления Иоанны. В этот же период английский город Ипсвич, например, был настолько угнетен преступными бандами, бродившими по сельской местности, и настолько беспомощен в борьбе с преступностью, что эти негодяи чувствовали себя достаточно комфортно, чтобы развлекаться, захватывая здания районных судов. Они делали вид, что проводят судебные заседания, на которых штрафовали своих незадачливых жертв и низлагали местные власти "в насмешку над королевскими судьями и министрами на его службе"[100], как гласила жалоба в суд в 1344 году. По иронии судьбы, те же порядки, о которых сейчас сожалел Петрарка, существовали и во время предыдущего его визита в Неаполь в 1341 году, когда братья Пипини были еще на свободе и сеяли хаос среди населения — но тогда поэт, очевидно, был так доволен оказанной ему честью, что ничего не заметил. Вместо этого Петрарка объяснил преступность в городе варварством гладиаторских турниров, которыми развлекался аристократический Неаполь. "Здесь человеческая кровь льется как кровь скота, и часто под аплодисменты обезумевших зрителей несчастных сыновей убивают на глазах у их несчастных родителей, — возмущенно пишет он кардиналу, — я уже потратил много слов, говоря об этом с упрямыми горожанами. В самом деле, нас не должно удивлять, что ваши друзья [братья Пипини], став жертвами жадности, должны быть узниками в городе, где убийство людей считается игрой, городе, который Вергилий, правда, называет самым восхитительным из всех, но в нынешнем виде он вполне сравнится с Фракией по бесчестию"[101]. Петрарка прекрасно понимал, какое влияние его слова окажут в Авиньоне, и поэтому позаботился о том, чтобы его мнение было озвучено в Курии. "И вам придется разделить часть вины, если не использовав то, что я подробно изложил в других, более конфиденциальных письмах, вы не будете лучше информировать римского понтифика", — мрачно предупреждал он своего корреспондента[102].
Венгерская партия осознала возникшую для себя возможность. Послы Елизаветы в Авиньоне сообщили об интересе кардинала Колонны к братьям Пипини и об описании Петраркой несговорчивости неаполитанского двора королеве-матери, которая все еще находилась в Италии и гостила в Риме у семьи Колонна. Результатом этого стало то, что, в Неаполе, Андрей сам неожиданно взялся за дело Пипини. Принц пообещал сделать все возможное для освобождения братьев, за что Петрарка и его покровитель кардинал Колонна были ему очень благодарны.
Эти действия венгров в сочетании с их значительными финансовыми ресурсами и инициированной Елизаветой кампанией по сбору писем, в ходе которой каждый принц, священник и прелат, на которого королева-мать имела влияние, заваливал Священную коллегию корреспонденцией с требованием короновать Андрея и назначить в Неаполь легата, в конце концов привели к смещению баланса сил в Авиньоне от Иоанны в сторону ее мужа. Пагубные донесения Петрарки, представленные кардиналом Колонной, послужили Клименту VI оправданием, необходимым для того, чтобы отменить завещание Роберта Мудрого. 28 ноября 1343 года Папа объявил в преамбуле к официальной булле, что "возраст королевы [Иоанны] делает ее все еще неспособной к управлению, поскольку характер детей непостоянен и легко поддается влиянию"[103] (что, должно быть, вызвало большой переполох в Кастель-Нуово), он распустил правящий Совет и запретил Иоанне осуществлять свое суверенное право королевы. Затем Папа назначил кардинала Эмери де Шалюса легатом, наделив его, как папского представителя, всеми полномочиями для управления Неаполитанским королевством.
Обнародование этой буллы в Неаполе ознаменовала начало нового, крайне напряженного, опасного и отчаянного периода при королевском дворе. С этого момента ни одно действие, инициатива, программа или заговор не предпринимались различными заинтересованными сторонами в Неаполе без оглядки на Святой престол в Авиньоне. Словно два двора, разделенные тремя сотнями миль Средиземного моря, действовали как параллельные, зеркальные вселенные, как два партнера в танце на расстоянии, настолько настроенные на ритм друг друга, что малейшее движение одного вызывало ответную реакцию другого. Внешне борьба между неаполитанцами и венграми имела все признаки обычной средневековой дипломатической перепалки, но это была фикция, так как обе стороны понимали, что никакое посредническое решение не может быть навязано внешней властью. Это была борьба до полной победы одной из сторон.
