Это было слишком тяжело для Климента, тем более что Людовик Венгерский через своих послов продолжал обвинять кардинала Перигорского в организации убийства своего брата даже после того, как Папа решительно опроверг это утверждение. Под руководством Талейрана все французские кардиналы, составлявшие большинство в Священной коллегии, выступили в пользу Ионны, и Климент, потрясенный неоправданным способом венгерской мести (и обеспокоенный тем, что в своем стремлении расправиться со своими неаполитанскими кузенами король Людовик распоряжался имуществом, принадлежавшим Церкви), позволил убедить себя принять королеву. Весть о его решении была отправлена Иоанне, которая терпеливо ждала в Шаторенаре. Должно быть, потребовалось немалое мужество, когда чума была на пике своей неумолимой силы, чтобы совершить поездку в Авиньон именно в это время, но Иоанна сделала это без колебаний, прибыв в город, 15 марта 1348 года, во главе грандиозной процессии и в сопровождении охраны из тридцати вооруженных всадников.
Существует некоторая путаница в вопросе о том, отправилась ли она в этот день прямо в папский дворец, или же Папа принял ее несколькими днями позже. Джованни Виллани утверждает, что Иоанна предстала перед консисторией 27 марта, но поскольку Климент упоминал о своей аудиенции с королевой в письме от 23 марта легату Бертрану де Де, флорентийский хронист, похоже, ошибся. Некоторые историки считают, что это событие произошло 19, а не 15 марта, поскольку 20 марта Папа также написал письмо дофину Вьеннскому, в котором сочувственно отозвался о бедственном положении Иоанны, указывая на то, что личная встреча с королевой только что состоялась. То, что Иоанне удалось достичь своей первой цели — быть принятой Святым престолом не как подозреваемая или беженка, а как королева, приехавшая в гости, со всей помпой и уважением, которые требуются по такому случаю, — не вызывает сомнений. В более позднем письме к другому легату, Ги Булонскому, Климент отметил, что встреча произошла "в соответствии с церемониальным протоколом, соблюдаемым Церковью при приеме королевских особ"[164].
Но, оказавшись в папском дворце и пройдя через большой зал, Иоанне все еще предстояло пережить опасности, связанные с дознанием о гибели ее мужа. Королева не могла игнорировать факт убийства Андрей или обвинения в соучастии, которые посыпались на нее вслед за этим, так же как и Папа, который публично обязался расследовать преступление, мог принять ее, не решив окончательно вопрос о ее виновности или невиновности. Да и эта аудиенция, которой так жаждали с одной стороны и на которую так неохотно согласились с другой, не была наспех организованной простой формальностью, чтобы замаскировать уже принятое решение. Иоанна прекрасно понимала, что стоит перед человеком, который, уязвленный укорами вдовствующей королевы Венгрии о том, что Церковь не способна противостоять королевской семье и вершить правосудие в Неаполе, отправил в ее королевство легата с конкретными указаниями осудить Иоанну за убийство мужа. "Консистория была… высшим судом христианства, и Папа и кардиналы вместе должны были вынести приговор, как они это сделали в отношении Иоанны за убийство Андрея Венгерского"[165].
Поскольку на карту было поставлено так много, Иоанна заранее попросила и получила разрешение выступить в свою защиту лично, чтобы опровергнуть обвинения венгров, что было весьма необычным явлением. Записей о том, что она говорила, не сохранилось по той веской причине, что Климент, как обычно, хеджируя свои ставки, не захотел афишировать эту встречу перед королем Венгрии, и поэтому ее допрос не был занесен в официальные церковные анналы. Это позволило Папе год спустя написать Людовику Венгерскому письмо, опровергающее слухи о том, что он с чистой совестью дал аудиенцию королеве. Вместо этого, чтобы успокоить короля, Папа сообщил, что Иоанна была принята лишь несколькими кардиналами, а когда ей сказали, что она должна предстать перед дознавателями, она вообще покинула Авиньон, не ответив на предъявленные ей обвинения. Это письмо, конечно, опровергается гораздо более ранними посланиями Климента дофину и Бертрану де Де, в которых прямо говорилось о допросе королевы Папой, но Климент был далеко не первым представителем своей должности, кто почувствовал необходимость принести немного правды в жертву на алтарь дипломатии.
