Мы втиснулись в видавший виды автомобильчик Рюдигера. Я предпочла бы сесть впереди, чтобы избавить Лоу от общения с Рюдигером, но он пихнул меня на заднее сиденье и следил за мной, как охотничья собака. Если Рюдигер обращался ко мне, отвечал Лоу. Если я обращалась к Рюдигеру, Лоу тоже встревал. Поездка с двумя престарелыми чудаками оказалась утомительной, но город, через который мы ехали, поражал контрастами: прекрасный и отвратительный, равнодушный и любознательный, священный и приземленный. Мне было приятно смотреть на дневной Ришикеш. Нормальный мир, в котором люди заняты повседневными делами, гудят автомобили и ни одна тень не омрачает солнце. Нормальность города за окном была как бальзам. Но потом мелькнула мысль, что я не могу видеть, что скрывается за лицами людей.
– Что означает «Меера»? – спросила я.
– Возлюбленная Кришны, – ответил Рюдигер.
– На санскрите, – добавил Лоу.
Меера, она же бывшая Мария, объяснил Рахул, он же бывший Рюдигер, живет в деревне ниже по течению реки. Он каждое утро снабжает ее свежим хлебом.
– Для ее детей.
– А сколько у нее детей? – спросила я.
– Не сосчитать. Как блох.
Через полчаса тряски по колдобинам мы подъехали к кованым воротам и выбрались из коробки Рахула. В легкие ударила знойная духота. Вид у Лоу был неважный: бледный, глаза покраснели. Но он пытался бодриться, не хотел показаться слабаком в глазах Рюдигера. Одернул свой потрепанный костюм, делавший его похожим на заблудившегося путешественника во времени. У ворот висела табличка, на которой белой краской было выведено:
САД ГАНАПАТИ
Изнутри неслись радостные детские крики. Рюдигер открыл калитку, и мы вошли в ухоженный двор со шведскими стенками и баскетбольными корзинами. Глинистая земля была усыпана цветной палью – здесь тоже праздновали холи. Здания выглядели простыми, но ухоженными: школа, групповая комната, мастерская. Пахло розами. У порога кухни дремала собака. Бродили куры. И во дворе было полно детей – от совсем малышей не старше четырех лет до подростков. Все они радостно окружили Рюдигера. Я поразилась, как дружелюбно он общается с ними. С хлебом и детьми у него отношения явно получше, чем со взрослыми.
– Где Меера?
Дети повели нас к огороду за зданием школы. Над грядкой склонилась стройная женщина с длинными седыми волосами, рядом – девочка лет пяти. Они что-то сажали. Увидев нас, женщина распрямилась. На ней было белое платье. Только подойдя ближе, я заметила, что она немолода. Лицо в морщинах, но кожа будто светилась. Веснушки и сияющие голубые глаза. Какая она красивая, подумала я, вот как я бы хотела выглядеть через двадцать лет. Она что-то сказала девочке на хинди и посмотрела на Лоу. В ее поведении не было ни злости, ни сентиментальности. Я почувствовала, как Лоу сжался. Ему было стыдно. Он-то остался прежним незрелым Лоу, тогда как Мария давно повзрослела.
Он скованно проговорил:
– Это Люси. Моя дочь.
Мария посмотрела мне в глаза и протянула руку. Ее взгляд был таким открытым, дружелюбным и ясным, что дыхание перехватывало. Я поняла, что она мне действительно рада, и в то же время возникло странное ощущение, будто я стою между ней и Лоу.
– Привет, Люси, – сказала она спокойно.
– Рада тебя видеть, – ответила я.
Я не сказала «познакомиться с тобой», потому что чувствовала, будто давно ее знаю, хоть и понимала, что это был всего лишь образ, притом образ юной женщины, которой давно уже нет.
– Коринна у тебя? – спросил Лоу.
– Да. Как ты?
– Хорошо.
– Мне сказали, ты в больнице.
– Ерунда, ничего особенного. Меня сразу спровадили оттуда. Где Коринна, что она здесь делает?
Мария улыбнулась.
– Наверное, она в мастерской.
Держа девочку за руку, она пошла вперед, показала нам мастерскую, где дети лепили и разрисовывали посуду. Тут же сидели девушки-волонтерки, но Коринны не было видно. Лоу вытер пот со лба.
– Ты ей сказала, что мы приедем? – спросил он.
– Да.
– И как она отреагировала?
Мария улыбнулась и покачала головой, совсем как индианка.
Мы прошли к деревянному домику за мастерской, где жили волонтеры. С веранды, где стояли старый стул-качалка, цветочные горшки и скульптура Ганеши, вели двери в несколько комнат. Мария постучала в одну дверь, но никто не ответил. Во мне нарастало чувство, что мы тут нежеланные гости. Зря мы приехали в Индию, она не хотела, чтобы ее нашли. Я словно вернулась в юность, когда однажды зашла к Коринне в студию незадолго до эфира. Я ворвалась в гримерку, где ей как раз делали макияж. Она ужасно разозлилась, и я поняла, что моя мать мне не принадлежит. В жизнь Коринны Фербер не было входа даже для ее дочери. Дома же она снова стала обычной мамой.
Лоу открыл дверь. При дневном свете мы увидели лишь кровать, шкаф и чемодан на колесиках, всегда сопровождавший Коринну в ее поездках, – довольно места для одного костюма, косметички и книги. Вся ее жизнь на бегу, сузившаяся до размеров монашеской кельи.
Я переступила порог и вдохнула знакомый запах. Лоу подошел к шкафу и распахнул дверцу.