Йога Таун полностью

Рики поставила поднос на стол и села рядом со мной. После молчания она заговорила:

– Я хочу извиниться.

– Я тоже.

Мы пожали друг другу руки, избегая смотреть в глаза. Какое странное слово «из-виниться», подумала я. Как будто можно самому отпустить себе вину. Вообще-то нужно просить прощения. И тогда один прощает другого. Как бы то ни было, все это видели. Ахимса торжественно вернулась, а наши преподавательские эго праздновали триумф.

Я почти ничего не замечала в то утро после смены часовых поясов. Жевала немецкий хлеб и рассеянно смотрела по сторонам, с преподавателем века я так и не пересеклась, потому что Лоу хотел немедленно отправиться на поиски книжного магазина, где Коринна купила открытку. Он облачился в мятую льняную рубашку без воротника, причесал седую гриву и опрыскался лосьоном после бритья, словно собирался на свидание. Я надела джинсы, футболку и кроссовки; никаких украшений, ничего связанного с йогой. На подвесном мосту, где когда-то гуляли Пол Маккартни, Ринго Старр и Миа Фэрроу, я вступила в коровью лепешку. Лоу не обратил внимания, бурно разглагольствуя о том, что раньше тут все было по-другому и вообще лучше. А я думала: ты что же, считал, будто они заморозили страну на пятьдесят лет, чтобы ты обрел здесь peace of mind? Никакого покоя тут не было и в помине, все шокировало и возмущало Лоу. Идти с ним по Ришикешу, который перестал быть его Ришикешем, было сродни тому, что слушать с ним по радио новые хиты – один бездушный мусор, куда подевалась настоящая музыка? Милый Лоу, то, что мы видим, и есть настоящий Ришикеш. Прежнего больше не существует. И, честно говоря, мне этот нравился больше. Несмотря на шум и суету, Ришикеш полон покоя. Да, на узком мосту толпы прохожих, мотороллеры, коровы, но никто не ругается, не толкается, все обходительны друг с другом. Словно живут в едином трансе, а может, просто никому нет дела до окружающих.

Мы перешли на другой берег и, сверяясь с гугл-картами, оказались на рынке, который так сиял красками, словно мы наглотались таблеток, – индиго, рубин, золото. Яркость красок бодрила. Краски звучали. А потом мы нашли книжный магазин. Открыли дверь, намасте, доброе утро. Лоу достал открытку с Шивой и обезьянами, слетавшую за пару недель в Берлин и обратно.

– Да, есть еще такие.

– Нам нужна не открытка. – Я объяснила продавщице, что мы ищем одного человека. – Это моя мама. Может, вспомните ее?

Девушка долго смотрела на открытку, потом на меня, словно надеясь отыскать на моем лице свое воспоминание, потом покачала головой. Я не поняла, означает это «да» или «нет». Или «может быть».

Лоу показал фотографию Коринны в своем телефоне, потом еще и описал ее, будто фотографии недостаточно. Он с такой любовью и таким отчаянием описывал в мельчайших деталях ее лицо, руки, манеру поведения – никто в мире, даже я, не знал Коринну так хорошо, как он. И никто так не любил, даже спустя годы. Он не понимал, как продавщица может ее не помнить. Не понимал, что Коринна, его Коринна, была для нее всего лишь лицом в толпе, одним из многих. Я никогда не верила в сказку про любовь на всю жизнь, но когда я смотрела на Лоу, который в отчаянии рассказывал о Коринне, у меня разрывалось сердце.

– Простите, сэр, – сказала девушка.

Я представила, как Коринна входит сюда, роется на стеллажах. На полках стояли книги Дипака Чопры, Ошо и Ницше. Какую книгу она искала и как эта книга связана с ней? Или она только хотела купить открытку? До чего старомодно. Потеряла телефон? Выбросила?

– Ваша мама немка? – Откуда-то из глубины магазина вышел пожилой согбенный индиец. Лицо все в морщинах, очки с толстыми стеклами.

– Да.

– Тогда спросите в немецкой пекарне. Там знают многих немцев.

– Немецкая пекарня?

– Да, мэм. Немецкий хлеб. Очень вкусный.

Он прошаркал к двери и подробно объяснил мне дорогу. Сначала по улице, через мост, потом направо и до Лакшман Джула. Я поблагодарила, он объяснил еще раз, а когда я вышла, Лоу уже растворился в толпе.

– Лоу!

Я искала отца, злилась на него, потом на себя, что снова чувствую себя потерянной, и наконец увидела его у магазина тканей. В руках он держал палантин шафранового цвета.

– Ты что, забыл про меня?

– Смотри, пойдет ей эта пашмина, как думаешь?

– Пойдем в пекарню.

– В какую пекарню?

– Лоу, что с тобой?

– Что?

– Ты все забываешь.

– Что я забыл?

– Все. Идем в пекарню.

Он посмотрел на меня так, будто я вдруг заговорила на китайском.

– Или у тебя есть идеи получше?

– Мы найдем ее, – сказал он спокойно, почти рассеянно. Для атеиста у него было на удивление много доверия Богу.

– Ты помнишь, в какие места вы тогда ходили?

Он оглядел рынок и сказал «да», но это прозвучало как вопрос, на который он сам не знал ответа.