На обратном пути через мост Лоу рассказывал о двадцатидвухлетнем парне, который жил лишь в его воспоминаниях. Он в деталях описывал прошлое, но забывал, где мы проходили несколько минут назад. Говорят, что клетки человеческой кожи обновляются каждые несколько недель, каждые два года у нас появляется новая печень, каждые десять лет – новый скелет. Не обновляется только сердце, большинство его клеток всю жизнь остаются неизменными. Почему именно сердце, выяснить еще не удалось. Мысль, что реальным является только то, что происходит сейчас, никогда мне не казалась такой уж очевидной. Но Лоу с каждым шагом по городу все дальше уходил в прошлое. Он шел по следам женщины, которой больше не существовало. Возможно, потому, что происходившее тогда было неповторимым, а сейчас все кажется похожим. Возможно, потому, что без зыбких воспоминаний все, что он любил в этой жизни, исчезнет.
На месте, где раньше был палаточный лагерь, стояли дома. Карты в телефоне отправляли нас налево, местные – направо, пока мы не поняли, что в городке есть три немецкие пекарни. В первой не было ни одного немца. В путанице переулков, где якобы находилась третья, мы чуть не разругались.
– Чтоб она провалилась, эта пекарня! – возмущался Лоу.
– Хочешь все бросить?
Когда я что-то вобью себе в голову, то упорно иду к цели, даже если понимаю бессмысленность этого. Лоу же всегда слушается своей интуиции, даже если это неразумно. Пререкаясь, мы плутали по переулкам и вдруг буквально воткнулись в компанию молодых немцев, которые тоже искали немецкую пекарню. Но вместо пекарни мы все нашли кое-что другое. Неприметную дверь с вывеской «Битлз-Кафе». Я попыталась отговорить Лоу идти с немцами, но он юркнул следом. Может, чтобы не спорить со мной. Прежде чем я поняла, что ведущая вверх лестница за дверью на самом деле – машина времени, мы оказались в помещении, которое выглядело как содержимое мозга Лоу в моем представлении: ничто тут, кроме молодых людей за столиками, не принадлежало настоящему. Проигрыватель, фотографии великой четверки и психоделические рисунки на стенах. На меню – надпись
Лоу зачарованно замер перед снимком Джона Леннона – тот стоял с гитарой на берегу Ганга. Он подался к фотографии почти вплотную, нацепил очки, прищурился – я поняла, что он пытается разглядеть толпу хиппи на заднем плане.
– Это Патти. Жена Джорджа. Он посвятил ей «Что-то»[60]. Она ушла от него, когда он завел роман с Морин, женой Ринго. А Эрик Клэптон увел у него Патти. И посвятил ей свою знаменитую «Лейлу». Но Джордж и Эрик остались друзьями, – рассказывал Лоу немцам, с которыми мы пришли.
Рассказывал лишь для того, чтобы в завершение небрежно обронить:
– А вот тот худой парень на заднем плане – это я.
Они не восприняли его слова всерьез. Официант с черной хипстерской бородой предложил нам столик у окна. Пока Лоу объяснял молодым немцам, что ищет свою жену (уточнять, что бывшую, он не стал), я заказала два смузи: «Земляничные поля навеки» и «Желтая субмарина». И веганские блинчики без глютена. Джон, Пол, Джордж и Ринго заглядывали нам через плечо. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить себе Лоу одним из них – может, потому, что в душе он остался молодым, или потому, что я хотела бы увидеть его таким, тем Лоу, который еще не стал отцом, без забот и обязательств, тем Лоу, в которого я тогда, возможно, влюбилась бы, будь я Коринной. Труднее мне было спросить себя, почему талант, которым Лоу, несомненно, обладал, он не обратил в дело своей жизни. И не в этом ли причина, что за букетом историй о музыкантах, которые он так любил рассказывать, угадывалась затаенная грусть, смущавшая меня в детстве. Помню, как меня сбивало с толку, когда передо мной сидели одновременно два Лоу, веселый и грустный, и я не знала, какой мне больше по душе. Один смешил меня, а другой утешал, обнимал – желательно так, чтобы никто этого не заметил. Особенно Коринна. Это должно было оставаться нашей с ним тайной.