Мать Билла уверяла, что это была самозащита. Хищник якобы неожиданно выскочил перед ними из джунглей. «Это был вопрос жизни и смерти – или мы, или тигр!» Естественно, возник вопрос, что двое вооруженных американцев забыли во владениях тигра, и песня после выхода альбома была воспринята как аллегория войны во Вьетнаме. Как бы то ни было, Махариши открыл юному охотнику индийскую мудрость, которую до той поры никто ему не объяснял: «Уничтожение жизни есть уничтожение жизни».
Мицу испуганно посмотрела в оконный проем и спросила, водятся ли здесь до сих пор тигры.
– Кто знает, – хрипло прошептал Лоу и тоже взглянул на чащу.
Потом он рассказал, что Ричард Третий, уже вернувшись в Америку, услышал песню по радио и решил изменить свою жизнь. Заядлый охотник сменил ружье на фотоаппарат и стал снимать для «Нэшнл Джиографик».
– Вот на что способна музыка, – со значением завершил Лоу рассказ.
– О-о-о! – восторгались японки.
Или просто притворялись, что поверили, а на самом деле сочли его свихнувшимся престарелым хиппи. Потом Лоу взял гитару и заявил, что Мицу установила не тот звукосниматель. Я напомнила, что нам пора идти. Лоу возразил, что хорошо сидим. Мицу заинтересовалась мнением Лоу о звукоснимателях, а Кацуко спросила меня, придем ли мы вечером на концерт.
– Где это?
– Здесь.
– Здесь?
– Вечеринка в честь полнолуния.
– Здорово! – обрадовался Лоу.
– Тайная поп-вечеринка. Будет сеанс йоги. И концерт.
– Окей, мы придем, – заверил Лоу.
Тут я вышла из себя.
– Слушай, Лоу. Мы сюда приехали не ради вечеринок.
– А что такого, это же классно.
– А на Коринну тебе плевать?
– Чего ты взбеленилась?
– Увидимся за ужином.
Я развернулась и пошла прочь.
– Люси, стой!
Я не играла драму, надеясь, что он догонит меня. Нет. Я была рада, что пойду одна. К немецкому пекарю по имени Рюдигер.
Я нашла дорогу назад через лес, вдоль реки и по подвесному мосту. Послеобеденное солнце скрылось в туманной дымке. Без Лоу Ришикеш стал городом самокатов и рикш, которые проносились мимо, едва не задевая меня, едких выхлопных газов, дыма из ресторанчиков и пристальных взглядов молодых людей, жадных до жизни. Центр города остался позади, и я испугалась, что заблужусь. Похолодало, захотелось есть. Но потом я внезапно обнаружила, что стою на изъезженной, грязной улице, а прямо напротив меня вывеска: «Немецкая пекарня». Последняя буква покосилась. Лавка с неоновым освещением представлялась зияющим провалом в ряду низких домишек. Вероятно, раньше здесь находился гараж или мастерская. Теперь в деревянной витрине лежали брауни с нутеллой, яблочный штрудель и черный хлеб. Два хипстера за прилавком обслуживали публику, приехавшую на фестиваль йоги. На стенах висели дешевые картинки с пальмами на пляжах. Никакого намека на немецкого пекаря.
Хипстер поприветствовал меня словами
– Здравствуйте. Имбирно-морковный пирог и чай, пожалуйста.
Я расплатилась и спросила, работает ли здесь человек по имени Рюдигер.
– Прошу прощения?
– Рю-ди-гер.
– Прошу прощения.
Он покивал. Я начинала понимать индийцев. Может, Рюдигер давным-давно продал свою лавочку. Я взяла морковный пирог и прошла в помещение без окон, где под неоновыми светильниками стояли несколько столов и стульев. Я села, мне требовалось подумать. И тут я его увидела. Сначала гигантские ступни в стоптанных сандалиях, потом ноги, высовывавшиеся из-за колонны, и, наконец, когда он встал, всего старика во весь его огромный рост. Он прошаркал к витрине, бесцеремонно цапнул горсть печенья и вернулся за стол, на котором стоял исцарапанный, заклеенный изолентой ноутбук. Носившийся по магазину пудель прыгнул ему на ногу. Мужчина протянул пуделю печенье. Это наверняка был Рюдигер. Или то, что от него осталось. Необычное ощущение, когда представляешь себе человека молодым, пропускаешь его зрелый возраст, а потом видишь в старости. Когда все уже позади. На нем был пуховый жилет, надетый поверх футболки, маленькая вязаная шапочка прикрывала лысину, на шее болтались никелевые очки на серебряной цепочке. Длинные тощие руки и лопаты-ладони. Хотя бороду он больше не носил, волосы росли у него везде: в ушах, в носу, на шее. Он напомнил мне лешего, который заблудился в городе и не может найти дорогу домой; немецкого садового гнома, только неестественно большого, высокого, но сутулого – возможно, потому, что проводил часы, склонясь к печи, ставя и вынимая хлеб. Непохоже было, чтобы он еще работал, скорее пережиток, который упорно сопротивляется исчезновению.
Я взяла чай и пирог, встала и подошла к его столику:
– Вы позволите?
Он взглянул на меня удивленно, но равнодушно. Я села.
– Вкусный пирог, – сказала я, чтобы растопить лед.
– Безглютеновый, – пробурчал он без всякого воодушевления. – У всех сейчас аллергия. – Он скормил пуделю еще одно печенье. – Я какой только гадости не ел, – пробурчал он. – А все еще живой.
Он говорил по-английски с отчетливым немецким акцентом. Звучало как слова Экхарта Толле, только непросветленного.
– Меня зовут Люси, – представилась я.
Он кивнул, перебирая свои печенья.