Лоу закрыл лицо ладонями и разрыдался. Боль накатывала волнами, пульсировала в животе. Эмбрионом он скрючился на полу и перестал сопротивляться мощным неконтролируемым ударам, сотрясавшим основы его существования. Он был так измотан, что позволил боли захватить все его тело. И от этого неожиданно стало легче. Теперь боль была повсюду, но она текла, пульсировала, дышала. Может, это был тот самый сгусток, о котором говорил Махариши, сгусток воспоминаний, который нужно было расплавить. «Жидкий
И настоящей причиной, почему Лоу не мог простить Марию, было нежелание чувствовать то, что он не в силах вынести, – безграничную пустоту, экзистенциальное одиночество, потерянную связь.
Он вспомнил о мантре. О том, что нужно дышать, чтобы жить. Услышал шум своего дыхания. Ощутил его на губах. Он не двигался, пока волны боли накатывали на него и затихали. Боль не исчезла, но она не была уже такой жгучей, острой, непреодолимой. Он мог ее потрогать. Подержать в руках. Как мяч, как животное, как ребенка. «Я могу воспринимать ее, – подумал он, – значит, она не часть меня». Он чувствовал почву под ногами, свежий воздух в легких, биение сердца. Он был в безопасности. Он был жив. Он был здесь.
Лоу открыл глаза и вернулся в этот мир. Он ощущал покой и ясность. Растерянность не исчезла, он не видел Бога, который взял бы его на руки. Но он медленно и все отчетливее понимал, что не кто-то, а он сам исключил себя из жизни. Любовь была рядом, рукой подать, но он отбивался от нее. «Почему я боюсь любви, – спросил он себя, – как можно быть таким дураком?» Может, неслучайно он проехал тысячи километров, чтобы очутиться в этом месте. Может, Мария права. Может, у Махариши есть ключи от счастья.
Выбравшись из пещеры, Лоу, как крот, щурился от солнца, удивленный и благодарный за тепло на коже. Он двигался еще неуверенно, но нашел свой путь.
Когда Лоу подошел к зданию кухни, Мария стояла у входа. Белые брюки, футболка, на шее деревянная мала. Вокруг прыгала черная собачка, крутя хвостом как сумасшедшая. Мария наливала из кастрюли какао в стоявшую на полу миску.
– Это Арюна, – объяснила она.
Собачка принялась жадно лакать.
– Твоя?
– Мии.
– Мии Фэрроу?
– Да.
Из кухни выглянул Рюдигер, с Лоу здороваться он не стал. Судя по перепачканным мукой рукам, он месил тесто.
Лоу попытался подобрать слова.
– Мария. Э-э…
– Новые заказы, – рыкнул Рюдигер. – Где тебя носило?
Лоу постарался проигнорировать его.
– Марии пришлось самой все разносить.
– Отвали, Рюдигер, мне нужно поговорить с Марией. – Лоу снова взглянул на девушку: – Прости меня.
– Да ладно. Ничего страшного.
– Я не про заказы.
Она удивленно посмотрела на него.
– Я не хотел оттолкнуть тебя.
Мария на миг растерялась, потом сухо спросила:
– Тогда зачем оттолкнул?
– Я боялся.
– Чего?
– Что ты уйдешь.
– Пора ставить чай на стол, – заявил Рюдигер, втиснулся между ними и засюсюкал, протягивая собачке лепешку: – На-на-на!
Мария задумчиво разглядывала Лоу.
– Значит, – сказала она, – ты отталкиваешь женщину, потому что боишься, что она уйдет.
– Как-то так. Я идиот. Знаю.
Мария улыбнулась.
– Надо же, не думала, что услышу такое…
– Эй, чайвала! – снова встрял Рюдигер.
Лоу, не обращая на него внимания, все смотрел на Марию.
– Вот что я хотел сказать тебе. Чтобы ты просто знала.
– Что ты идиот, я и так знала.
– Теперь нас двое. – Он перевел взгляд на Рюдигера: – Или тоже хочешь присоединиться?
Улыбка Лоу переполнила чашу терпения начальника. Рюдигер прошаркал в кухню, погремел там посудой и вернулся с чайником. Сунул чайник Лоу.
– Какао тоже поставь на стол, – распорядился он, ткнув на кастрюлю в руках Марии.
Та никак не отреагировала. Рюдигер ждал. Мария вдруг поднесла кастрюлю к губам и отпила большой глоток какао, не сводя глаз с Лоу.
И весь остаток дня она не сводила с Лоу глаз. Вечером в аудитории она то и дело поглядывала на него, хотя сидела с Рюдигером. Когда в темноте они выходили из зала, их взгляды снова встретились. Словно кто-то убрал разделявшую их стеклянную стену, и достаточно одному протянуть руку, чтобы дотронуться до другого.