– Хорошо! – бросила она. – Тогда я никогда!
Что, вполне вероятно, было правдой.
Мисс Амберслей встала и краткими фразами, пытаясь подавить эмоции, заявила:
– Вижу, мое общество не ценят. Прошу извинить. Я удаляюсь. Герр Майсснер.
Кабал тоже поднялся на ноги, кивнул и пробормотал что-то, довольно точно изобразив сконфуженного человека. Мисс Амберслей повернулась к Нинуке:
– Моя леди.
Затем, подобно шхуне на всех парусах, она быстро пересекла салон и в одиночестве устроилась на другом его конце.
Кабал снова занял свое место.
– Право, это еще более неловко, – обратился он к леди Нинуке. – Я думал, она совсем удалится, но она сидит там и наблюдает за нами.
Леди Нинука не удостоила компаньонку даже взглядом и откинулась на стуле.
– У нее нет выбора. Она не просто путешествует вместе со мной – она меня сопровождает. Отец нанял мисс Амберслей, чтобы она за мной следила. – Леди Нинука взглянула на Кабала поверх чашки и сделала глоток. – Она добросовестно относится к своему делу.
Внезапно Кабал сообразил, что леди Нинуку интересовал не столько ход расследования, сколько сам следователь. Ощущение при этом было такое, словно он последним в театре понял шутку.
Бисквит во рту превратился в золу. Только очередных сложностей ему в жизни не хватало – она и так уже вся состояла исключительно из них. Вдобавок к некромантии, путешествию под чужим именем, таинственному исчезновению, покушению на убийство и миркарвианскому графу, который охотился за его головой, теперь еще одна миркарвианская светлость жаждала заполучить другую, а то и несколько частей его тела.
Или, быть может, он ошибался? Кабал знал, что вполне презентабелен, но его тщеславие никогда не основывалось на внешности. Да и прежде он не замечал, чтобы женщины при виде него обмирали. Возможно, леди Нинука была одной из тех странных личностей, которые испытывают нездоровое удовольствие, чувство искупления, когда речь заходит о преступлениях и смерти. Может, она посещала публичные казни, пока он пытался дать взятку и заполучить свежий труп для дальнейших экспериментов. Эта мысль принесла ему облегчение. То, что леди Нинука могла просто испытывать извращенное удовольствие, слушая рассказы о жестоких преступлениях и страшных смертях, а не влюбилась в него, вселял уверенность. Хоть на одну проблему меньше, за что Кабал был чрезвычайно благодарен судьбе.
Со своей стороны, леди Нинука разочаровалась, когда глаза герра Майсснера округлились, стоило ей довольно непрозрачно намекнуть, – так, что даже чурбан сообразил бы; но затем он расслабился, и она поняла, что они пришли к взаимопониманию. Леди Нинука не совсем представляла, чем именно он ее привлекал: внешне он был недурен, даже необычен. Возможно, все дело было в его глазах – серо-голубых, интеллигентных. За ними читался серьезный, пусть и инертный ум, размышлявший о чем бы там ни размышляли госслужащие. Но он нарушил все ожидания, когда посреди ночи отправился исследовать корабль, на него напали и он сумел успешно себя защитить. За фасадом герра Майсснера скрывалось куда больше, и леди Орфилия Нинука собиралась вскрыть его, как устрицу, и обнаружить, что лежит внутри.
Вот так, прочертив линии на совершенно различных полях боевых действий, они продолжили беседу.
– Правда, что прошлой ночью вас пытались убить? – спросила она, глаза ее были широко раскрыты в ожидании.
Кабал мысленно скривился. Вероятно, не стоило надеяться, что хотя бы некоторые факты останутся нераскрытыми, особенно после большой суматохи, которую устроили утром. И все же он не терял надежды.
– Кто вам сказал?
– На борту корабля с несколькими пассажирами? Вот если бы я не узнала, тогда это было бы чудо. Так все правда?
– Да, – признал Кабал, чувствуя, что дальнейшие попытки выкрутиться бесполезны, да и ниже его достоинства; поэтому он пересказал историю, умолчав лишь о ране на запястье нападавшего.
Леди Нинука ловила каждое слово, и Кабал истолковал ее реакцию, как жажду чего-то зловещего. Поначалу. Однако по мере того, как история близилась к завершению, он вдруг осознал, что единственным человеком (за исключением капитана Штена, поскольку для него это входило в обязанности), который проявил столь пристальный интерес к его маленькому происшествию, был Кэкон. В тот раз Кабал мгновенно заподозрил в раздражающем маленьком человечке тайного агента. Тогда что мешало ему заподозрить в том же Орфилию Нинуку? Ничего. Ни пол, ни титул не противоречили теории. Правда, у него имелись лишь неявные причины считать Кэкона агентом. Было ли разумно подозревать и Нинуку, или его постепенно начинала охватывать паранойя?
