— Прикоснуться? — вдруг посерьёзневший Йемо сунул чернильницу растерянному Диан Кехту, ноги сами повели к столу до того, как остановиться в опасной близости. — Что заставит меня сделать это?
— Немедленно отойди оттуда, дитя, — сквозь зубы проговорил эскулап, боясь сделать лишнее движение в столь непредсказуемом положении.
Глаз фомора, не мигая, устремился точно на Ансельмо. Читая по губам, он прошептал:
— Йо-му-дур. Йормундур. Что вы сделали с ним?
Балор лишь загадочно улыбнулся, чуть заметно дёрнув уголками кривого рта. Рука парня несмело поднялась, приковав внимание фомора и всех окружающих. После мучительного выжидания око вновь вперилось в бесстрашное детское лицо.
— Думаешь, я клюну на ту же удочку, что и Йорм?
Маленькая ладонь спряталась обратно в складки рясы, а дурной глаз существа моргнул так быстро, что Йемо почудилось, словно молчаливая голова с озорством ему подмигнула.
Для более основательного изучения головы Диан Кехт добродушно выпроводил своих подопечных и гостя за порог лаборатории. Октри и Аирмед взялись отвлечь Ансельмо от гнетущих мыслей, и остаток дня друзья провели в большом доме, где ночевали в прошлый раз, за разговорами, играми и рутинными хлопотами. Отправляя Йемо спать в прежнюю комнату на верхнем этаже, травница обещала приготовить к утру всё необходимое для путешествия в британское королевство Уэссекс. Туда пленных Стюра и Олалью забрали послы короля Эдгара, так что у преследователя нет ни дня на промедленье. В постели он пролежал до глухой ночи, не смыкая глаз. Накинувший рясу поверх ночной рубахи монах спустился на первый этаж, лишь убедившись, что все огни погашены, а домочадцы видят третий сон.
В лаборатории в тусклом свете догорающей свечи пришелец застал храпящего Диан Кехта, который уложил голову на стол прямо рядом с Балором. Мышцы на лице фомора расслабились, а веко закрылось, будто он тоже решил подремать. Однако, подойдя ближе, Йемо вздрогнул от того, в каком состоянии старик оставил беспомощного подопытного. Рот его насильно разинули механическим зевником, закреплённым ремнями на затылке. Железные пластины тесно сжимают верхнюю и нижнюю челюсти, открывая провал зловонной щербатой пасти. Помимо игл, из черепа торчат инструменты: в одну из просверленных дыр эскулап вогнал расширитель и длинный крючок, которым явно нащупывал что-то глубоко в мозге. Так и не снятые перчатки перепачкались слизью, как и разбросанные по всему столу скальпели, коловороты, зажимы, цапки и зеркала. Как мог обладатель таких зловещих прозвищ позволить измываться над собой?
Веки Ансельмо последний раз томно смежились, и подушечки пальцев легли на сухую, как пергамент, кожу мертвеца.
— Доброй ночи, дружок.
Йемо так содрогнулся от звука рычащего, почти звериного голоса, что живо попятился назад. Фомор расхохотался, хоть пасть его по-прежнему держал зевник.
— Мечтал поболтать с тобой с тех пор, как сон мой потревожил твой ненаглядный Йормундур.
— Чего-о?! — вмиг забывшего о страхе монаха пробрал нервный смех. — Как ты назвал этого недотёпу, мощь загробная?
— Вот это дерзость! — голова зашлась ещё более звучным рыком, который чудом не разбудил Диан Кехта. — Я вижу тебя насквозь, мальчишка. Мне известно, кто заставляет твоё сердце биться чаще.
— И при чём же здесь он? — насупился Йемо. — Олалья моя любовь.
— Любовь. — с иронией повторил Балор. — Как много люди возлагают на неё, забывая о чувстве новизны. Олалья держит тебя на коротком поводке, но что нового она может предложить, кроме милого личика и слёзных истерик? Она совершенно понятна и оттого скучна. Другое дело Йормундур: сильный, взрослый, смелый, плюющий на всех, а тем паче на женщин…
— К чему это?
— Он полная твоя противоположность. Тот, кем ты мечтал бы быть. Та клятва, что ты ему дал. Ведь не из жалости она была сказана! Признайся, Йормундур тебе нравится.
— Ты заставляешь меня выбирать между Лало и Йормом? Но это совершенно разное!
— Не для тебя. Ты ещё дитя и способен на одни только чистые чувства. О таких рассуждал грек Платон.
— Хм. А на вид ты скорей животное, чем мудрец!
Разинутый рот фомора жутко осклабился.
— Все эти железяки… — Ансельмо с досадой осмотрел изрешеченный череп. — Зачем старик копается в твоих мозгах?
— Полагаю, чает найти в материальном ответ на духовные вопросы. Например, где в человеке кроется сострадание?
— И где же?
— В мозгу есть крохотный участок… Ты пробовал миндаль?
— Нет, — Йемо покосился на Балора с недоумением. — А что это?
— Забудь. Вот у тебя, Ансельмо, это мозговое тельце не в меру раздалось. Настолько, что ты буквально видишь людей иначе, по лицу угадывая их боль, страх, печаль… Отними у тебя этот пятачок мозга, ты станешь, как все — безразличным корыстным чурбаном. На своём о-очень долгом веку я встретил лишь одно прекрасное создание, способное к такой чуткости. — фомор прикрыл сонное веко. — Довольно рассуждений. Задай любой вопрос, который тебя мучает.
Удивлённый подросток помял пальцами нижнюю губу.
— Что находится за звёздной сферой, вращающейся вокруг Земли?
