— О, это не фуидиры, а перегрины. Йозеф и Штерн. Они паломничают в наших землях, попросились поработать за еду и ночлег. Божьи люди — как им откажешь? Говорят, сама Дорофея их принимала.
— Да что ты? — юнец подозвал бродящих в сторонке хобеларов, которые, звеня доспехами, подбежали к побратиму. — Ребята, ну-ка подведите сюда этих двоих! Не удивлюсь, если притащили на себе чумные язвы или проказу.
Не без труда дружинники пинками подогнали к танисту плечистых рослых мужей, которым происходящее явно было не по нраву. Грозя заточенными копьями, перегринов повалили на колени в снег, и не успели те озадаченно замереть, как воины распороли на их груди длинные рубахи. Власяницы соскользнули с плеч на колени, заставив женщин вскрикнуть, а отроков насторожиться, взявшись за рукояти. Ярко-синие наколки с узорочьем северных племён гэлы видели только у остманов и морских рейдеров. Сбивчиво дыша, Стюр с Йормундуром в смятении глянули друг на друга, но с уст не слетело ни слова.
— Мама… — Бриан тяжело выдохнул, покрутил рыжей головой. — Это не прокажённые, но ты превзошла себя!
— Да это лимеркийцы! — вскричал мальчик по имени Диармад, нога с размаху пнула сугроб, окатив викингов грязным снегом.
— Стражников ко мне. Швырнуть обоих в клетки. Я иду спать.
С этим танист снял перчатки и, махнув длинным плащом, удалился в замок.
— Но почему северяне не могут быть христианами? — заметалась Бе Бинн, глядя, как уводят в темницу полуголых перегринов, держа их за шеи печными ухватами на длинных древках. — Это большой грех, Бриан! — госпожа метнулась к Лаувейе, но та была слишком увлечена двумя заключёнными, а на алых устах играла едва заметная ухмылка.
Откуда ни возьмись на головы конвоиров слетел ворон, с пронзительным криком крылья стали бить то одного, то другого витязя, но стоило птице увильнуть от маха руки, как она угодила в раскрытый мешок. С гадким хихиканьем шут, которого мгновеньем назад и близко не было, затянул узел и потащил трепыхающуюся тварь с собой в замковые покои:
— Спорил чёрный вран с сорокой: кто гнездо красивей свил? У сороки злата много, тюк — и кумушку убил!
В оратории Святого Луа зазвонил колокол, созывающий паству на литургию. Гулкий бой почти над самой головой заставил Олалью подпрыгнуть на постели. Переодетая монашкой, но уже в более плотной шерстяной рясе и белом чепце, закрывающем шею и волосы, девушка сидела над больной сверстницей в палатах для умирающих. Немощная крестьянка то серела лицом, то наливалась кровью и порой так закашливалась, что изрыгала, казалось, понемногу свои лёгкие. Лало поила несчастную горячим отваром с ингредиентами, которые советовала Аирмед в своей книге, правда, не все корешки и ягоды нашлись в сумке травницы и тем паче у здешних торговцев. От питья девушку ненадолго отпускало, но вонь и духота до того давили на грудь, а сквозняки так пробирали до костей, что больной себя начала чувствовать сама сиделка.
В длинный дом вошла толстая монахиня-конхоспита, руки высоко держат увесистое деревянное распятье с отлитым из золота Спасителем, набитым на крест. Читая мессу наизусть, клобучница стала ходить меж рядами с лежачими калеками, колокольный звон добавлял действу торжественности. Позади семенила вторая сестра, в руках блюдо с облатками и инкрустированный кубок с вином для евхаристии. Больных причащали по очереди: каждому клали в рот хлеб и давали отпить крови Христовой, а черница завершала таинство, рисуя крест распятьем.
— Литургия вне храма… с женщинами… У нас бы такое назвали ересью, — прошептала Олалья, следя за неуклюжей процессией.
— Охотно выпила б вина, будь оно подогретым с имбирём и мёдом, — подопечная травницы закашлялась. — Жаль, от этой ереси не отказаться. К тому же, теперь пост.
— Набожной тебя не назовёшь, — Олалья с улыбкой поправила одеяло.
— Не поверишь, сестрица, но их тоже. Сколько золота, сколько подношений утекает в ораторий на такие вот распятья, чаши, канделябры, святые мощи…
Когда подошла очередь крестьянки причаститься, та исполнила ритуал покорно и безмолвно. Перед девушкой, подумала Лало, без малого вся палата смочила губы в этом невесть когда мытом кубке.
— Сестра Фридолин, я боюсь, что ей нужна своя посуда, но никак не общая, — зашептала Олалья монахине, догнав её в изножье кровати. — Здесь много тяжело больных, и как бы зараза не гуляла…
— Сестра. — с ходу осадила Фридолин подчинённую. — У вас на большой земле, может, и ходят подобные россказни о миазмах и прочих напастях… Священный сосуд — не посуда. А паства причастится, даже если не может дойти до молельни.
Конхоспиты продолжили обход, Олалья же вернулась к сверстнице, чьи бледные запавшие щёки чуть порумянило вино.
— Зря воздух сотрясаешь. — дева с надрывом прокашлялась, утирая с белых губ капли крови. — Я не жилец, раз уж здесь оказалась. Хочешь помочь — передай моим, когда придут хоронить… пусть сожгут все мои вещи, не скупятся. Будь так добра, сестрёнка.
