Трубный зов и хор обоих воинств слились в оглушительном крещендо, когда армии двинулись навстречу друг другу. Рискуя попасть под человеческую лавину, хускарлы и хобелары во главе с Брианом нашли лошадей, чтобы скорей затеряться за спинами побратимов. Берсеркам и подчинённым Блатнайт повезло меньше: острия поднятых копий гребнем волны уже наползают над их головами в каком-то десятке шагов. Командующая едва стоит на ходящей ходуном земле. И вот страх неминуемой смерти отворотил Блатнайт назад. Увязающие в сугробах ноги несут прочь от неприятеля, поскальзываются, и воительница под тяжестью лат валится ничком в снег. Увидев это, Доннован пришпорил коня, что понёсся к капитанше вперёд войска. Почти на расстоянии протянутой руки перед Блатнайт вдруг выскочил израненный дикарь в почерневшей от крови шкуре. Безоружный Кахал широко раскинул руки, подставляя самое сердце, и мак Катейл без колебаний метнул копьё.
Хоть длинное остриё вонзилось с бешеной силой, гэла не отбросило на спину. Вцепившись в рукоять, Кахал с невиданной стойкостью пал на колени и так же мертвенно застыл. Не в силах остановиться всадник миновал Блатнайт, в короткий миг успев схватить её под грудь, и, сама того не понимая, воительница оказалась на крупе скачущей лошади.
Как будто в забытье нянька слышала, как стучат о мёрзлую землю копыта, лязгает сбруя и натужно выдыхают пар конские ноздри. Потом с неистовым звоном встречались копья с копьями, мечи с мечами, щиты со щитами, а лошадь всё неслась и неслась. Очнуться от полусна помогли крики мальчиков, в которых Блатнайт узнала Бриана и других учеников. Конь заржал громче, остановился, и на миг воительница задохнулась от свободного падения. Земля встретила её вышибающим дух ударом. Дальше была звенящая темнота, в ней кружили напуганные и грязные детские лица, а последней угасающей мыслью звучало имя: «Кахал… Кахал…».
Как и думал Махун, Доннован мак Катейл не чаял одолеть Дал Кайс, но поставил целью задержать преследование остманов как можно дольше. Многие часы упорного натиска и своевременная замена бойцов в первых рядах дали свои плоды: враг отступил. Пока командующий отводил потрёпанные войска на север, в свою вотчину, Бриан с юнцами-хобеларами вихрем ворвались на холм, разогнав мешающихся прислужников риага.
— Брат! Дай приказ идти на Лимерик! Нужно отомстить за смерть отца и лесных братьев! — мечущий танист и не думал спешиваться, готовый после изнурительного боя так же долго гнать солдат до самых стен вражеского лонфурта.
Махун был иного мнения и думал лишь о трапезе, которую и так порядочно отложил, что случалось крайне редко. Памятуя, как риаг самолично подставил Кахала с товарищами под секиры берсерков, словно пешки в шахматной партии, Брес от имени своего покровителя дал Бриану добро и столько людей, сколько понадобится для погони.
Посадив хобеларов и часть пехоты на оставшихся от конницы и обоза скакунов, младший отпрыск Кеннетига достиг берегов дельты Шаннона к закату дня. На своём пути гэлы не встретили никакого сопротивления, и когда городские врата открылись перед Брианом, в чернеющих водах реки он узрел лишь далёкие огни отчаливших драккаров. Все подчинённые Ивара трусливо бежали с ним, в Лимерике осталась лишь горстка стражников да местные поселенцы. В минуту высочайшего напряжения, когда развязка была почти осязаема, Бриан и его братья по оружию ощутили одно и то же: скопленная злость разрывала внутренности, а на глаза упало глухое забрало. Отроку почудились громовые раскаты, небо над головой завихрилось, в нём кружили жуткие тени и слышались взмахи вороньих и совиных крыльев. Со свистом ветра сплелись тревожные неразборчивые голоса, но мало-помалу они соединялись в один дьявольский хор, крича: «Убей! Убей! Убей!». Умоляющие женские голоса просили крови, стонали и смеялись, обещая ни с чем не сравнимое наслаждение, избавление от боли и сомнений. «Упейся их горем! Отомсти! Воздай должное! Покажи свою силу! Восстанови справедливость! Будь беспощаден! Ненавидь! Убей! Убей! Убей!»
Доскакав на коне до пристани, Бриан выдернул из земли горящий факел на длинном древке, пламя поднялось над головами дружинников, как знамя.
— Мой отец Кеннетиг был героем! — танист повернул скакуна к побратимам. — Он умер, потому что боролся за свой дом, за нашу землю с паразитами, которые могут лишь кормиться на чужой беде и смерти! — ломающийся мальчишеский голос задрожал. — А потом они пришли за моей семьёй. Измывались над матерью, чуть не убили Блатнайт, хотели расправиться с братом!.. — ноги пихнули коня по бокам, направив к жилым кварталам. — Не знаю, как вы, но я выжгу их дом дотла!
Жители берегов Шаннона поговаривают, что закат того дня, когда Бриан мак Кеннетиг взял Лимерик, был особенно кроваво-ярким. Хоть зимнее солнце не показалось за плотными тучами, юный наследник Северного Манстера возжёг своё собственное, а река разнесла пепел и горящие щепки так далеко, что сам беглый конунг узрел судьбу своего города.
