Восхищение в душе воителя переменилось смутным тягостным чувством. Воспоминания о крепости фоморов заставили встревожиться. Тут бесплотное тело Йорма вновь утянуло куда-то в сторону, и пред ним предстала сцена уже более знакомая. Сыну Эгиля было каких-то 7–8 зим, и ярл Хакон взял его на ристалище посмотреть, как тренируется дружина. К властителю Хладира присоединились другие знатные мужи, уважаемые в норвежских землях и за их пределами. Названный отец поучал мальца, показывал то владение двуручным булатным мечом, то боевым луком, то секирой и щитом. К наследникам Хакон всегда был строг и требователен с присущей ему холодностью. В первые годы Йорм до смерти его боялся.
Норманн увидел, как они метали лёгкие топоры в деревянный столб, когда к ярлу подвели скрученного трэлла. Невольник то ли из франкского, то ли из британского королевства попался на краже. Пока его товарищи недоедали, он таскал из домовых припасов то буханку хлеба, то брусок сыра, а недавно присоседился и к пивным бочонкам. Хакон счёл справедливой расплатой опробовать на бедолаге разученный приём. Стража привязала его к столбу на потеху хозяину и побратимам, а там каждый ловко метнул по топорику, ни разу не задев челядинца, но измучив его до полусмерти.
Очередь подошла к малому Йорму. Он знал, что не сможет так рассчитать бросок, как отец и его друзья. Он не хотел бросать вовсе. Однако посрамить имя Хакона не мог. Йорм долго целился, метил в плечо или руку, так, чтобы сильно не покалечить, но и не разозлить взрослых. Наконец со всей своей детской силой мальчик бросил топор. Сперва хор басистого смеха ударил по ушам, затем разомкнулись веки.
— Вот так парень! Весь в меня! — крикнул второй мужской голос, ниже и старше первого. — Мой сын! Пусть не по крови, но кровожаден, как я в молодые годы! Ха-ха-ха!
Трэлл не умер. Топор угодил ему прямо в лицо, лезвие глубоко врезалось в мышцы и кости от брови до верхней губы через скулу. Его достали, рану грубо заштопали, но глаз спасти не удалось. Рабу до того повезло, что он продолжил, как и раньше, прислуживать при дворе ярла: Йормундур сталкивался с ним то в длинном доме, то в городе. Изувеченную часть лица взял паралич, она навеки застыла маской, хоть это мешало разве что быстро уплетать обед. Хакону расклад показался справедливым. Йорм же видел тот день на ристалище много раз в своих страшных снах.
Крохотные ладошки воспитанника Хакона закрыли лицо в недетском отчаянии, и свет вокруг снова померк. Норманн нашёл себя на месте ребёнка глядящим вдаль, где зловещую ночь озаряло одно-единственное окошко сельской харчевни. Подлетев к нему, невидимый наблюдатель смог заглянуть внутрь кабака: оттуда веяло уютом и теплом. Музыканты весело водили смычком по струнам, били в барабан и играли на гитаре, которую северянин любил особенно. За столом у оконца несколько викингов в полупьяном бреду от выпитого вина и учинённого насилия вели незатейливую беседу.
— Озвереешь от этих переходов через пол-Атлантики! Как идём на очередной рейд, я сам не свой становлюсь, понимаешь. Самому от себя страшно делается… — сказал первый голос.
— А ты не бойся! — посмеялся второй. — Хватай топор — и на дело. Думать будешь потом, как говорится.
— Вот заладили, братцы! — вклинился третий голос, до того знакомый, что Йорму стало не по себе. — Коль взялся за дело, никаких сожалений быть не может! Ты своей же слабостью и сомнениями приближаешь час расплаты. А ежели прёшь, как бык, напролом и не думаешь ни о чём — никто тебе не закон, один ты сам.
— Смолвил не хуже Всеотца!
Побратимы подняли дружный хохот. Кружки пенного вина разом грянули о столешницу, грозясь расколоть её пополам.
— Не поняли вы меня, мужики, — вздохнул первый бражник. — Я ведь вам душу изливаю… Здесь-то в рейде я один, а дома другой. Дома у меня жена, дети, отец с матерью. Как к ним ворочаюсь, в глаза глядеть стыжусь. Особенно жене. Всё вспоминаю, как мы детей малых… Как баб…
— Ха-ха! А твоя думает, что одна у тебя, родимая! И не знает, как ты в каждом околотке лезешь кому-нибудь под юбку. А всё просто, дурень! Ты здесь блудишь, она — там. Мало ли хахалей в Хладире? Как вернёшься к своим в этот раз, ты деткам-то в глаза глянь: не походят ли на соседовы?
Песни и пляски сменились баханьем перевёрнутых столов, и с криками отборной норвежской брани дверь кабака ударилась о стену. В сугроб, распугав дерущихся дворняг, с головой нырнул белобрысый берсерк, дюжий, здоровый, упитанный и беззаботный. Таким Йормундур был какой-то месяц тому, но, глядя на развернувшуюся сцену, не мог в это поверить. Он не мог вспомнить ничего из той ночи: как горланил на ходу придуманную песню, как чуть не провалился в колодец и встретил его, малолетнего монаха, которого после оденет в собачий ошейник, сделав своим трэллом. Сейчас, со стороны, когда Йорм мог разобрать, что кричал ему тогда Ансельмо, всё стало до противного ясно. Эта безумная и в чём-то смешная выходка — на самом деле вызов смерти.
— Прёшь, как бык, напролом и не думаешь ни о чём, — повторил голос из пустоты.
