Такого раската двор Лазуткиных еще не видывал. Записка пришельца раскрошилась на мелкие частички. Стекла пластикового окна покрылись паутиной трещин. Деревья тряхануло. Боковые заборы опрокинулись во дворы соседей. Воробьев, щебечущих тут и там, оглушило и унесло за заднюю ограду. Кусты калины и молодые овощные растения из огорода вырвало с корнями и отбросило за ограждение к птицам. Белье, сохнувшее на веревке позади дома, закрутилось вихрем и шлепнулось на опустевшие грядки. Крыша сарая откинулась назад. Трава по всему участку сравнялась с землей, будто по ней прошлись гигантским, дышащим паром, утюгом. Пушистых, оглядывающихся с выпученными глазами, ураган не затронул, даже шерстку не взлохматил – на самих устроителей, по-видимому, непогода не действует.
Братики вышли на дорожку. Матвей, окончательно проснувшись, качал мордочкой, осматривая причиненный урон. Фокс, растеряв всю злость, виновато опустил голову: чужестранец говорил, что они станут громкими, но серый и подумать не мог, что настолько!
Внезапно коты почуяли исходивший с задней стороны дома запах жареного мяса. Оба зашевелили носами и направились к источнику аромата. Зашли за угол. Узнав, что запах исходит из приоткрытой входной двери, полосатый расстроился – залетный заходить в дом запретил, стало быть, мяса им не видать.
Вдруг из двери, подметя порог короткими кудрями, похожими на переплетение множества тонких проволочек, высунулась голова краснощекой женщины. Глаза тетки выпучились от увиденного разгрома, рот приоткрылся. Позади нее прозвучали истеричные возгласы:
– Мама, что там?! Мама?!
– Ничего, ничего, – пришибленно пробормотала Настькина мать и, поднялась, придерживаясь за дверь. – Я пойду, посмотрю. А ты сиди здесь! Наверно, кто-то камень в окно запулил.
– Камень, какой камень?!
– Ой, иди! – Занесла женщина на девчонку руку.
Татьяна Юльевна, до сегодняшнего дня бывшая женщиной говорливой и смелой, сейчас смахивала на свою бледную тень. Она крадучись вышла из дома и трусливо осмотрелась.
Полосатый, подумав, пришел к мысли, что порученное им задание выполнено. Не так, как было приказано, это верно. Но теперь-то этим двум женским особям точно не до обсуждения их младших хозяев будет. Да и записки все равно уже нет. А значит, котам тут больше делать нечего. Матвей остановил крадущегося к двери брата и показал лапой на уличную дорогу, давая понять, что пора возвращаться. Фокс кивнул, согласившись, однако мысли его были далеко.
Мать Насти обошла вокруг дома, выкрикивая надрывным голосом:
– Что творится! Что же творится! Беда, беда! – И направилась к входу, опечаленная.
Настька, увидев приближающуюся мать, высунулась:
– Мам! Мам!? Что это было?
– Я же сказала тебе не выходить! – Татьяна Юльевна втолкнула дочь в внутрь, а сама со слезами на глазах стала на пороге, озирая двор, будто в последний раз.
Коты поспешили прочь. Матвей шел первым, серый плелся следом. Ничего не предвещало неожиданностей до тех пор, пока полосатый, прошмыгнув между планками ограды, не обнаружил, что Фокс исчез. Матвей яростно притопнул и едва успел самому себе заткнуть пасть лапкой – чуть не ругнулся. Кинулся к входной двери, но она уже была закрыта. Конечно, серый в доме. Где же еще ему быть – поблизости нигде так вкусно мясом не пахнет. Тут дверь распахнулась, как от удара. На порог выскочила визжащая во все горло Настька.
– Привидение! Мама! Что делать?! Мама!
За ней выбежала Татьяна Юльевна, шумно дыша и держась за сердце. Обе спрыгнули с порога и, трясясь, прижались к кирпичной стене.
Шмыгнув в дом, Матвей оказался в комнатке со шкафом. Дверь тут же захлопнулась, едва не прищемив ему пышный хвост. Проследовав на запах, полосатый остановился у входа в кухню. Первым ему бросилось в глаза окно, из-за множества трещинок на стеклах почти непрозрачное. Брата тоже не мог не заметить – он на обеденном столе со скрипом протирал наждачным языком тарелки.
Увидев Матвея, серый удивился, и, вроде бы, малость испугался. Попятился, не отрывая от полосатого взор. Вылизанные дочиста тарелки и два бокала, так некстати оказавшиеся позади него, упали на пол и со звоном разбились. Серый растерянно глянул на остатки посуды, затем медленно перевел взор на Матвея. Тот, кипя от злости, выставил лапку по направлению к выходу. Фокс понурился, но не собирался повиноваться. Исподлобья смотря на брата, он показал лапой на холодильник.
Матвей отрицательно закачал головой, опустил лапку. Фокс с места не сдвинулся. Полосатого расстроило упрямство серого брата. Но что он мог сделать? Насильно оттащить серого от еды было ему не под силу. Фокс вообразил, что брат согласился и тотчас повеселел, спрыгнул со стола, уселся перед холодильником. Полосатый в расстроенных чувствах выбрел из комнаты. Решив дожидаться, пока брат усмирит свой неуемный аппетит, он свернулся клубочком перед входной дверью.
