Один из его людей вскрыл бочонок, налил пиво в рог и поднёс конунгу. Тот отхлебнул, задержал на мгновение во рту и проглотил.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Даже лучше, чем в прошлый раз.
Я выдохнул.
— Как договорились, — напомнил я, указывая на повозки. — Десять бочонков.
Хальфдан кивнул и махнул рукой. Кто-то поднёс мне ещё один мешок — такой же, как в прошлый раз.
— Следующую партию жду через месяц.
— Будет, — пообещал я.
Конунг вдруг улыбнулся, и в его глазах впервые появилось что-то, напоминающее дружелюбие.
— Знаешь, Бран, — сказал он, — может, ты и монах, но делаешь дело, достойное воина.
Я не знал, что ответить.
— Спасибо, — пробормотал я.
Хальфдан рассмеялся и поднял рог.
— За пиво!
Его воины подхватили клич, и я понял — теперь у меня появился самый опасный клиент в Ирландии.
И самый щедрый.
***
Запах свежеиспеченного хлеба витал над монастырскими полями, смешиваясь с ароматом влажной земли после дождя. Я стоял на краю одного из участков, сжимая в руках свиток с записями о севообороте, который обнаружил в библиотеке среди римских трактатов по земледелию. Текст был старым, потрепанным, но слова в нём звучали как откровение: "Поле, на котором год за годом сеют одно и то же, истощается. Но если менять культуры — земля остается живой." Этот свиток мне пришлось очень тщательно подделать, так как реальное четырёхполье изобретут только в восемнадцатом веке.
Монастырские угодья раньше делились просто: одна часть под пшеницу, другая — под ячмень, третья пустовала под паром. Так делали все вокруг — и так же страдали от неурожаев, когда земля, уставшая от одних и тех же культур, переставала рождать зерно. Но теперь, когда пекарня и пивоварня приносили стабильный доход, у нас появился шанс изменить это.
Я развернул свиток и еще раз пробежался глазами по схеме: Пшеница — первый год. Ячмень — второй. Бобовые — третий. Пар с выпасом скота — четвертый.
Название отражало суть — четырёхполье. Бобовые не только кормили людей и скот, но и возвращали земле то, что забирали злаки. А на четвертый год поле отдыхало, удобренное навозом овец, которых выгоняли пастись на пустующие участки.
Аббат Колум выслушал мое предложение, сидя в своей келье, где слабый свет свечи дрожал на стенах, покрытых фресками святых. Он долго молчал, перебирая четки, а потом поднял на меня глаза.
— Ты уверен, что в этом свитке написана правда?
— В Риме так делали, — ответил я. — Их урожаи были выше.
— Мы не римляне, Бран. Наша земля другая.
— Но законы земледелия везде одни.
Аббат вздохнул, потер переносицу, а затем кивнул.
— Хорошо. Выделим один участок. Попробуем.
Первым делом мы разделили выбранное поле на четыре равные части. На первой посеяли пшеницу — густо, ровными рядами, как делали всегда. На второй — ячмень, но не сплошным ковром, а с широкими междурядьями, чтобы потом между ним можно было посадить горох. Третью часть засеяли смесью кормового гороха и чечевицы, чьи корни, как утверждал трактат, "оживляют землю". Четвертую оставили под паром, лишь раз в неделю выгоняя туда монастырских овец, чтобы их навоз удобрял почву.
Монахи, привыкшие к старому порядку, скептически наблюдали за моими экспериментами. Брат Киеран, отвечавший за амбары, качал головой:
— Бобовые? Это же еда для свиней.
— И для людей, — возразил я. — А еще они не дают земле умереть.
Он хмыкнул, но не стал спорить.
Лето выдалось дождливым. Пшеница на первом участке поднялась густой стеной, колосья наливались тяжестью. Ячмень рядом с ней тоже радовал глаз, а между его стеблями уже зеленели молодые побеги гороха, цепляясь за солому, которую мы разложили для поддержки. Но больше всего удивляла третья часть — поле бобовых. Их широкие листья создавали плотный ковер, под которым не росло ни одного сорняка, а когда мы выкопали пару растений, то увидели на корнях маленькие клубеньки — знак того, что земля здесь уже получала обратно то, что у нее брали.
Четвертый участок, пустующий, казался бесполезным на первый взгляд. Но когда я прошелся по нему босиком, то почувствовал под ногами не жесткую, потрескавшуюся почву, как на других полях, а мягкий, почти пушистый чернозем. Овцы, которых гоняли сюда, не только удобряли землю, но и вытаптывали сорняки, не давая им разрастаться.
Осенью, когда пришло время жатвы, даже самые скептичные монахи замолчали.
Пшеница дала урожай не просто хороший — небывалый. Колосья были тяжелыми, зерно — крупным, и даже после того, как часть урожая отвели на семена, в амбарах осталось больше, чем в прошлые годы. Ячмень, растущий рядом с горохом, тоже удивил — его стебли были выше, а зерно не осыпалось при обмолоте, как раньше.
Но главным открытием стали бобовые. Их собрали столько, что хватило и на корм скоту, и на похлебку для монахов, а часть даже удалось продать в деревнях — оказалось, крестьяне охотно брали чечевицу, когда узнавали, что она не горчит, как дикая.
Аббат, обходя поля после сбора урожая, остановился на краю того самого пустовавшего участка. Он наклонился, взял в руки горсть земли, размял ее в пальцах и вдруг улыбнулся.
— Она живая.
