— Звал, — кивнул я, пряча таблички в кожаную сумку. — Пошли.
Они ждали у подножия холма, где когда-то Руарк принимал клятвы верности. Теперь здесь росла молодая яблоня — символ Эйре, посаженная женщинами в день голосования. Менестрели не походили на бродячих сказителей: их плащи были чистыми, арфы — отполированными до блеска, а на поясах висели не ножи, а свитки с нотами.
— Ты тот, кто платит за правду? — спросил старший, мужчина с седыми висками и шрамом через левый глаз. Его арфа была украшена резными змеями — знаком мудрости.
— Плачу за песни, — поправил я. — Но правда в них должна быть... избирательной.
Он хмыкнул, перебирая струны. Звук, чистый и холодный, как родниковая вода, заставил Эогана замереть.
— Говори, что воспевать.
Я развернул свод законов, открыв страницы с пометками:
— Наследство вдов. Отмена долгов. Суды по свидетельствам, а не поединкам. Пусть каждый куплет прославляет это. Забыть упоминать о налогах или штрафах.
— А о вожде? — спросил второй менестрель, юноша с лицом поэта и руками воина. — Народ шепчется, что Руарк теперь «риг» — король бумажный.
— Руарк — защитник закона, — жёстко сказал я. — Его сила — в справедливости, которую он дал народу.
Старший менестрель кивнул, доставая стилос.
— Слушай.
Он запел тихо, будто пробуя слова на вкус:
«В тени дуба векового,
Где змей мудрость стережёт,
Вдова плачет над сохой,
Но закон её спасёт!
Не заберёт вождь медь и злато —
Сын её наследит поле,
И суд неправедный, крылатый,
Уйдёт в кровавую долю...»
— Крылатый? — я нахмурился.
— Метафора, — усмехнулся поэт. — Старые судьи летели на чужую беду, как вороны.
Я бросил ему серебряный с символом дуба.
— Меняй «крылатый» на «лживый». И запомни: ваши песни должны быть проще. Чтобы пахарь, слушая, кивал, а ребёнок — запоминал.
К вечеру первые напевы поползли по долинам. У мельницы в Баллиморе юный менестрель с арфой из орешника пел о вдове Этне, получившей назад коров. Старики, попивая эль, вытирали слёзы:
— Точно, как у моей сестры! — кричал лысый дровосек. — Ей вождь дом отнял, а теперь...
— Теперь можно жаловаться! — подхватила толпа.
В Друим Кетрене седой сказитель с шрамом разыгрывал целое представление. Он изображал судью Коналла, надев на голову шлем с привязанными перьями, а затем — жадного сборщика налогов, спотыкающегося о собственные лживые расписки. Дети визжали от восторга, когда «судья» заставлял его вернуть зерно, а после пели хором:
«Закон не меч, закон не щит,
Он крепче стали, ясный вид!
Кто правдой жив, тот не умрёт,
Пока дуб змея стережёт!»
Даже скептики вроде кузнеца Эрка не устояли. Стоя у своей мастерской, он ворчал:
— Чепуха. Разве закон остановит викингов?
Но когда менестрель запел о легионерах, защищающих границы, Эрк невольно выпрямился. Его пальцы сжали молот так, будто он снова был в строю.
Через неделю ко мне пришёл Лиам. В его руках была глиняная табличка с новыми знаками:
— Старуха Моргена передумала. Говорит, если закон вернул её сыну землю, то друиды тут ни при чём. А ещё... — он замялся.
— Говори.
— В Уи Маэлтуйле менестреля чуть не побили. Старейшина кричал, что песни — колдовство. Но легионеры его усмирили.
Я вздохнул, разглядывая закат над холмами. Золотистый свет обволакивал деревни, где дымки костров уже не пахли страхом.
— Лиам. Закон — как река: сначала её не замечают, потом учатся пить, а после — не могут жить без неё.
— А если река выйдет из берегов? — спросил мальчик, глядя на меня с внезапной взрослой серьёзностью.
— Тогда мы построим плотины. — Я положил ему в руку медяк. — Ступай, слушай дальше.
Когда он ушёл, я достал из-под плаща медальон, подаренный Эрком. Змеи, обвивающие дуб, теперь казался живыми — будто шевелились в такт песням, доносившимся из долины.
***
Прошло пол года. Первые подснежники пробивались сквозь промёрзшую землю у стен Гаррхона, когда ко мне привели гонцов из Уи Дрона и Уи Буйде. Их плащи, пропахшие дымом дальних костров, были покрыты инеем, а лица — изрезаны дорожной усталостью. Они стояли в зале собраний, где когда-то Руарк принимал дань, а теперь висели свитки законов, и смотрели на резной дуб над моим креслом как на языческий алтарь.
— Наши старейшины слышали песни, — начал посланник из Уи Дрона, мужчина с седой бородой и медальоном в виде волка на груди. Его голос звучал глухо, будто он всё ещё боялся, что слова удавят. — Говорят, в Эйре вдова может наследовать землю. Правда ли это?
— Правда, — ответил я, указывая на статью, выбитую на каменной плите у входа. — И не только вдова. Сестра, дочь, мать — если нет сыновей.
Посланник из Уи Буйде, молчавший до этого, резко поднял голову. Его глаза, цвета болотной тины, сверкнули:
— А если вождь нашей провинции... не согласен?
В зале повисла тишина. Даже угли в очаге перестали потрескивать. Я знал, о ком он говорил — о Дунгале Рыжем, чьи воины славились жестокостью даже среди викингов. Его земли лежали у границ Эйре, там, где река сворачивает к морю.
— Закон Эйре не требует свергать вождей, — осторожно сказал я. — Он предлагает им стать частью большего. Как ручей вливается в реку.
