— Дунгал называет это рабством, — прошипел посланец. — Он говорит, что ваш «риг» — кукла в руках монаха-колдуна.
Эоган, стоявший у двери с табличками, замер. Я видел, как его пальцы сжали рукоять ножа. Но сейчас требовались слова, а не сталь.
— Пусть Дунгал приедет сам, — сказал я, вставая. — Увидит, как судят не мечом, а правдой. Как дети учатся читать законы, а не прятаться от набегов.
На следующий день я отправился в Уи Дрона. Эта провинция, зажатая между горами и торфяными болотами, жила по законам, которые не менялись со времён друидов. Здесь до сих пор хоронили вождей в курганах, а споры решали испытанием огнём. Менестрели, посланные сюда осенью, пели у костров, пока их не прогнали жрецы с посохами из омелы. Но семя уже проросло.
Старейшины встретили меня у Священного камня — плоского валуна, испещрённого рунами. Их лица, похожие на высохшую кору, не выражали ни надежды, ни страха.
— Твои песни говорят о справедливости, — заговорила старейшая, женщина с белыми, как снег, волосами. Её голос скрипел, как несмазанная дверь. — Но наши боги молчат. Как мы можем доверять тому, что не освящено их волей?
Я подошёл к камню, положив на него свиток законов. Ветер рвал пергамент, но слова, написанные чернилами, оставались недвижны.
— Ваши боги дали вам жизнь. Закон даст ей смысл. — Я указал на мальчика, спрятавшегося за спиной старухи. — Он будет судить, когда вы умрёте. По правилам, которые поймёт.
Мальчик, лет десяти, вытаращил глаза. Старейшины зашумели, но женщина подняла руку:
— А если мы скажем «нет»?
— Тогда ваши внуки спросят, почему вы выбрали тьму, когда свет был так близко.
Они совещались до заката. А когда звёзды зажглись над болотами, старейшина-женщина протянула мне нож с рукоятью из оленьего рога — символ союза.
— Пусть закон войдёт. Но если боги покарают нас — твоя кровь искупит вину.
Уи Буйде оказался крепким орешком. Дунгал Рыжий, узнав о переговорах, выслал навстречу отряд всадников. Их доспехи блестели на солнце, как чешуя дракона, а щиты были украшены кровавыми рунами.
— Мой вождь велит передать: убирайся, пока цел, — сказал предводитель, здоровяк с заплывшим глазом. Его конь брыкался, будто чувствуя запах страха.
— Передай Дунгалу: его люди уже выбрали закон, — ответил я, указывая на деревню у подножия холма. Там, у колодца, легионеры Эйре учили крестьян измерять землю верёвкой с узлами. — Он может сражаться с нами. Или стать частью истории, которую запомнят.
В тот же вечер в лагере Дунгала начался бунт. Трое воинов, чьи семьи жили под защитой Эйре, отказались выступать против нас. Их приковали к столбам для устрашения, но к утру половина отряда разбежалась.
— Они поют твои песни у костров, — доложил Эоган, вернувшийся с разведки. Его лицо было исцарапано ветками, но глаза горели. — Даже жены воинов шепчутся: «Закон вернёт наших сыновей с войны».
Дунгал, поняв, что теряет власть, явился сам. Он въехал в Гаррхон на чёрном жеребце, с топором за спиной, но без свиты. Его рыжая борода, спутанная и грязная, делала его похожим на разъярённого кабана.
— Ты украл моих людей, колдун! — зарычал он, спрыгивая с коня. — Но я вырву твоё сердце и брошу псам!
Келлах, стоявший рядом, шагнул вперёд, но я остановил его жестом.
— Твои люди не рабы, Дунгал. Они выбрали закон, который защитит их детей. Даже твоих.
Он замер, будто услышав невидимый звон. Потом медленно вытащил топор и воткнул его в землю у своих ног — знак перемирия.
— Покажи мне этот закон.
Мы провели ночь в зале собраний. Я читал статьи о наследстве, судах, правах женщин. Дунгал молчал, лишь изредка хмурясь, как ребёнок, пытающийся понять речь чужеземца. Под утро, когда первые лучи солнца упали на свиток, он произнёс:
— Моя мать умерла голодной, потому что вождь забрал наш скот. По вашему закону... она могла бы выжить?
— Да.
Он встал, подошёл к окну, где за холмом уже виднелись дымки деревень Эйре.
— Я сохраню титул?
— Ты станешь судьёй или старейшиной если тебя выберут. Не по праву крови, а по праву воли народа.
Дунгал повернулся. В его глазах, всегда полных ярости, мелькнуло что-то человеческое.
— Попробуем. Но если обманешь — мои псы будут пить из твоего черепа.
К первому дню весны Эйре объединила уже пять провинции. На праздник равноденствия в Гаррхон пришли сотни людей: крестьяне с семенами для благословения, воины с жезлами судей, старейшины с дарами — шерстью, зерном, коваными медальонами. Даже Дунгал привёл коня, украшенного лентами — жест, от которого плакали его бывшие враги.
Я стоял на холме, глядя, как легионеры Келлаха водружают новый символ над воротами — дуб, обвитый змеями.
***
