— Хорошо, — кивнул Келлах. — Но болота — это гниль и лихорадка. Сколько солдат потеряешь заболевшими?
— Десять... двадцать?
— Сто, — я бросил на стол мешочек с чёрными камушками — каждый означал мёртвого. — Ты сэкономил время, но лишился лучников. Теперь твои фланги открыты для атаки.
Энгус побледнел, сжимая фигурку так, что глина затрещала. Я достал табличку с его именем и сделал пометку углём: «Пренебрёг разведкой. —10 очков». Эти очки решали всё — повышение, ротацию, а то и разжалование.
Игра длилась до полудня. Мы меняли условия: дождь, предательство лазутчиков, бунт в тылу. Командиры потели, спорили, ломали фигурки в ярости. Келлах подливал масла в огонь:
— Твой обоз захватили. У солдат нет еды. Что делаешь?
— Отнимаю у местных! — выкрикнул сотник Кормак, потомок вождей. Его щёки пылали — он всё ещё верил, что кровь даёт право на спесь.
— Записать, — я не поднял глаз от таблички. — Кормак: грабёж своих. Минус двадцать очков. Разжаловать в рядовые.
— Что?! — он ударил кулаком по столу. — Я из рода Уи Нейллов!
— А теперь ты из рода голодных, — Келлах вырвал у него шлем с перьями. — Иди на кухню. Сегодня чистишь репу.
Кормчий сгибался под смехом остальных. Я видел, как дрожат его руки — позор жёг сильнее огня. Но таков был закон: «Командир ест из общего котла. Иначе — он не командир». Эту фразу я выбил на камне у входа в казарму.
После игры мы остались с Келлахом вдвоём. Он разлил по кубкам ячменное пиво, мутное и горькое.
— Треть из них — дураки, — проворчал он. — Думают, война — это слава, а не грязь и кишки.
— Поэтому и играем, — я развернул свод правил, написанный на пергаменте. — Смотри: новый пункт. «Командир, не знающий имён своих солдат, — штраф».
Келлах фыркнул:
— А если забыл имя жены — тоже штраф?
— Жена не умрёт за тебя в бою. Солдат — может. Но только если верит, что он не просто мясо для топора.
Назавтра мы устроили смотр. Легион выстроился на поле, сверкая эйритовыми кирасами. Я шёл вдоль рядов, задавая вопросы:
— Сколько весит твой паёк? Как лечить лихорадку? Где ближайший ручей?
Командиры ёжились, как школьники. Сотник Финтан, сын рыбака, бойко отвечал:
— Паёк — фунт хлеба, полфунта мяса. Лихорадку — отваром ивы. Ручей — в полумиле за холмом.
— Хорошо, — я поставил галочку в его карточке. — А если солдаты жалуются на тебя — куда идти?
— К тебе, брат Бран. Или к Келлаху. Или к любому судье.
Финтан получил нашивку на плащ — бронзовый дуб. А вот полутысячник Диармайд, потомок друидов, замялся:
— Паёк... Ну, сколько дают. Болезни — к знахарке. Ручей... не помню.
— Ты командовал три месяца и не знаешь, где вода? — Келлах вырвал у него жезл. — Сегодня идешь копать колодцы.
К вечеру я сидел в канцелярии, заполняя карточки. Каждая — история:
«Диармайд. Разжалован 14/09. Причина: слабая подготовка. Предыдущие проступки: отдельная палатка, требование вина вместо эля».
«Кормак. Разжалован 13/09. Причина: грабёж. Склонен к спеси. Отец — вождь».
На столе горела свеча из пчелиного воска — дорогая, но необходимая. В темноте цифры сливались бы в кашу. Вдруг дверь распахнулась, ворвался Энгус. Его лицо было в синяках.
— Брат Бран... Они избили Кормака. Говорят, он чванливая свинья...
Я вздохнул. Такова была обратная сторона системы — разжалованные становились изгоями. Но иначе как научить их смирению?
— Пусть работает. Если выживет — станет мудрее, хотя может озлобится.
На третий день игр случилось неожиданное. Мы смоделировали осаду замка. Полутысячник Нейл, сын ткача, вместо штурма предложил переговоры.
— У них кончатся припасы. Пошлю гонца — предложим сдачу без крови.
— А если отвергнут? — спросил Келлах, пряча усмешку.
— Тогда выжжем поля. Голод сломит их раньше.
Я поднял бровь. Жестоко, но эффективно. В карточке Нейла появилась запись: «Стратегическое мышление. +15 очков». Но тут вмешался Маэл Дув:
— Это бесчестно! Воевать надо лицом к лицу!
— Честь хороша на пиру, — огрызнулся Нейл. — На войне же выживает хитрейший.
— Записать Маэлу: наивность. Минус десять, — вздохнул я. — Нейлу: прагматизм. Плюс пять.
Келлах наблюдал молча. Потом, когда игры закончились, отвел меня в сторону:
— Ты делаешь из них не воинов, а счетоводов.
— Нет. Я делаю из них лидеров. Тот, кто считает жизни, не станет бросать их на ветер.
Вечером у костра я нашёл Кормака. Он чистил репу, руки в грязи, плащ выцвел до серости.
— Ненавидят меня, — пробормотал он. — Говорят, заслужил.
— А ты как думаешь?
Он швырнул нож в бревно.
— Мой отец пахал землю. Я хотел быть лучше...
— Быть лучше — не значит смотреть свысока. Значит — нести ответственность.
Он не ответил. Но наутро, когда игры возобновились, Кормак стоял в задних рядах. И когда Нейл предложил рискованную атаку, именно он, рядовой, крикнул:
— Там овраг! Конница не пройдёт!
Все замерли. Даже Келлах поднял бровь.
— Откуда знаешь?
— Я... я пас там овец. В детстве.
Нейл пересмотрел план. Атака отменилась. В карточке Кормака появилась запись: «Инициатива. Возможность реабилитации».
