К вечеру я смотрел на карточки, разложенные на столе. Одни поднимались вверх, другие падали. Социальный лифт работал, скрипя, как колодезный журавль. И где-то там, в долинах Эйре, рождалась новая армия — не из слепой ярости, а из расчёта и человечности.
— Завтра добавим новый пункт, — сказал я Келлаху. — «Командир, выполнивший задачу, без потерь — повышение».
Он усмехнулся, доедая лепёшку из общего котла:
— Может, и меня научишь доброте, монах?
— Тебя? — я фыркнул. — Ты слишком любишь рубить головы.
— Ага. Поэтому пусть лучше держат их на плечах — чтобы помнили: шея — вещь хрупкая.
Мы рассмеялись. Где-то за стенами кричали совы, а в казарме десятники спорили над картами. Подготовка продолжалась.
***
Три года. Три зимы, когда пальцы примерзали к рычагам арбалетов. Три лета, когда пот заливал глаза, а солнце слепило прицел. Я стоял на краю тренировочного поля, наблюдая, как новая сотня рекрутов пытается попасть в мишень — старую викингскую кольчугу, повешенную на дубе. Стрелы с визгом впивались в кору, промахиваясь на локоть. Келлах, прислонившись к колесу телеги с бочками смолы, скривился:
— Опять крестьяне с вилами. Где ты их откопал?
— Их отцы пахали землю, а они будут сеять смерть, — ответил я, перебирая глиняные таблички с именами. — Помнишь, как ты первый раз промахнулся на двадцать шагов?
Он фыркнул, но в уголках глаз заплясали морщинки — знак усмешки.
Арбалетчиков набирали из лучших. Не тех, кто громче орал в тавернах, а тех, чьи пальцы не дрожали после десятимильного перехода с полной выкладкой. Каждую весну мы объезжали деревни, устраивая «испытания дуба»: стрельбу по яблоку с пятидесяти шагов, ночной кросс через болота, сборку арбалета вслепую. Желающих хватало — вдвое больше, чем мест. Престиж? Нет. Голод. Плата в полтора раза выше легионерской означала, что семья арбалетчика не умрет зимой.
— Следующий! — крикнул инструктор, бывший охотник на оленей.
К оголенному по пояс пареньку с рубцами на спине — следы плетей старого хозяина — подошла девчонка-оружейник. Вручила ему «Ворона» — так мы называли арбалеты за черные дуги из эйрита. Парень взял оружие благоговейно, будто святыню. И тут же уронил.
— В строй! — рявкнул Келлах, не глядя. — И пусть до заката чистит сортиры.
Арбалет стоил как двадцать овец. Даже с конвейера, который мы наладили в подвалах Гаррхона, каждое оружие проходило через десять пар рук. Дуги ковали из полос эйрита, нагревая до белого свечения и закаливая в масле. Тетиву плели из шелка, привезенного Хальфданом в обмен на виски — тридцать нитей, пропитанных смолой. Ложе вырезали из ясеня, покрывая лаком для прочности и устойчивости к вездесущей влаге. На каждом — номер, выжженный раскаленной иглой. Моя идея. Если арбалет теряли, искали по цифрам. Нашедшему — награда. Потерявшему — двадцать ударов плетью перед строем и штраф в тройном размере.
— Ты сделал из эйретрита идола, — как-то сказал Келлах, наблюдая, как новобранец целует номер на прикладе.
— Нет. Их оружие — продолжение руки. Рука дрогнет — умрешь ты, а не враг.
Элита. Да, они были элитой. Не по крови, а по умению. Их доспехи — кольчуги с нашитыми пластинами на груди — весили втрое меньше обычных. Их пайки включали мед и сушеные ягоды — для зрения. Но и нормативы... Боги, эти нормативы.
Каждое утро начиналось с десяти миль по болоту — с полной выкладкой, арбалетом на спине и колчаном в тридцать болтов. Потом стрельба — по движущимся мишеням, по звуку, в темноте. После обеда — рукопашная. Вечером — чтение карт и основы осады. Отсеивался каждый третий.
— Зачем им грамота? — ворчал старый кузнец, учивший их чинить спусковые механизмы.
— Чтобы читать донесения, а не ждать глашатая, — ответил я, показывая, как отмечать цели на пергаменте.
Лучшим из лучших давали «Клыки» — арбалеты с зубчатыми дугами, стрелявшие на двести шагов. Их номер был обведен орнаментом. Таким оружием владел Кайртир — пацан, три года назад дрожащий от страха. Теперь он командовал полутысячей, его болт сбивал ястреба в полете.
Но были и другие. Вроде Диармайда — сына купца, купившего место в отряде, что выяснилось далеко не сразу, десятник, взявший его за взятку, был разжалован в рядовые. Он носил на поясе посеребряный кинжал, хвастался связями. Пока не попал на ночные учения.
— Не могу! — завыл он, увязая в трясине. — Мои сапоги из кордовской кожи!
— Сними их, — сказал я спокойно. — Или их снимут с тебя.
Когда он отказался, солдаты сами стащили с него обувь. Босой, с окровавленными ногами, он дополз до лагеря последним. В его карточке появилась запись: «Негоден. Перевести в обоз».
Арбалетчики не прощали слабости. Они спали вповалку на соломе, ели из одного котла похлебку с ячменем. Если кто-то пытался выпросить лишний кусок — остальные били его ложками по голове. Жестоко? Да. Но в бою они прикрывали друг друга как братья.
Однажды ночью я застал Кайртира у кузницы. Он полировал номер на своем «Клыке», шепча что-то.
— Молитва? — спросил я.
— Имена, — он повернул арбалет, и в свете луны я увидел зарубки на прикладе. — Двенадцать друзей, погибших за меня.
