— Вы позволяете женщинам присутствовать на совете! — начал Лабрайд, его голос звенел, как набат. — Разве не сказано: «Жена да убоится мужа своего»?
Эндла вышла вперёд, скинув плащ, чтобы все видели шрамы от оков на её запястьях.
— Мой муж умер, защищая урожай от ваших друзей-вождей. Они забрали зерно, оставив моих детей грызть кору. Ваши святые тексты не накормили их. А законы Эйре — накормил.
Толпа загудела. Кто-то крикнул: «Правда!»
Лабрайд, бледнея, указал на Катала:
— А вы, судья, вершите расправу без благословения Церкви!
Катал снял плащ, обнажив кольчугу со следами эйритовых стрел.
— Когда мой сын умирал от лихорадки, ваши монахи молились, а лекари Эйре дали ему тысячелистник. Он жив. Ваши молитвы хороши для душ, но наши законы спасают тела.
Ропот перерос в рёв. Лабрайд попытался говорить о «божьем гневе», но его слова потонули в криках: «Долой волков! Да здравствует дуб!»
Но «Традиция» не сдавалась. Ночью в Уи Хенкселайг подожгли амбар с бюллетенями для новых выборов. Утром Маэл Дуйн пел на рынке:
«Где те, кто клялся нам вольной волей?
Их слова сгорели в огне,
Как солома в поле...»
Мы ответили ходом, достойным викингов. Вместо бюллетеней — камешки: белые за «Прогресс», чёрные за «Традицию». Просто, как удар топора.
— Каждый камень — голос. Потерять его — всё равно что обокрасть себя, — объявил я на сходке.
Лабрайд назвал это «языческим обрядом», но народ смеялся, перебирая камешки в ладонях. Даже дети не знающие грамоты понимали правила.
Перелом случился в первый день зимы. Аббат Лабрайд, отчаявшись, привёл к стенам Гаррхона «живое доказательство» — прокажённого, которого монахи выгнали из лепрозория.
— Это кара за вашу гордыню! — кричал он, тыча пальцем в язвы несчастного. — Закон Эйре отвергнут небом!
Толпа замерла. Тогда из ворот вышла Лиахан, моя мать, с миской дымящегося бульона. Не говоря ни слова, она поднесла её прокажённому.
— Закон Эйре велит кормить голодных, — сказала она громко. — А ваши монахи велели ему умирать в гноище.
Лабрайд бежал под свист и улюлюканье. Маэл Дуйн перестал петь.
Вечером у костра Руарк, впервые за месяцы, смеялся:
— Ты видел его лицо? Будто лягушку проглотил!
Но я глядел на звёзды, думая о другом. «Традиция» проиграла битву, но не войну. Их сила — в страхе перед переменами, а страх, как сорняк, прорастает даже в каменистой почве.
— Завтра начнём строить новые школы, — сказал я, бросая в огонь ветку. — Там, где учат не только буквам и числам, но и мыслить.
— А если «Традиция» сожжёт и их? — спросил Катал.
— Тогда мы построим их из камня. Как наши гранитные стелы с высеченными законами.
Дождь барабанил по бычьим пузырям, растянутым в оконных проёмах моей комнаты, превращая мир за стенами в расплывчатое пятно. Я сидел у грубо сколоченного стола, вглядываясь в строки пергамента, но буквы плясали перед глазами, сливаясь в серую муть. Каждый раз, когда ветер рвал промасленную кожу на щелях, я вздрагивал — казалось, сама природа издевается над нашими жалкими попытками удержать тепло.
— Хватит, — проворчал я, швырнув стило в угол. — Хоть бы одно прозрачное окно в этом проклятом веке...
Мысль ударила, как молния. Эйритовые печи. Те самые, где мы плавили сталь темнее ночи, раскаляя тигли до белого каления. Если там можно выплавить металл, способный пробить викингские кольчуги, то почему бы не стекло?
На следующее утро я отправился в гончарные мастерские у подножия холма. Воздух здесь всегда пах глиной и дымом, а стены землянок были испещрены трещинами, словно старое лицо. Канн, подмастерье с вечно запачканными сажей руками, возился у печи, подбрасывая в жерло ольховые поленья. Его рыжие волосы слипались от пота, но глаза горели — он обожал эксперименты больше, чем сон.
— Канн, — окликнул я, переступая порог. — Хочешь создать то, чего не видел даже конунг Хальфдан?
Он обернулся, вытирая ладонью лоб и оставляя чёрную полосу.
— Если это не ещё один горшок для аббата...
— Стекло, — выдохнул я. — Прозрачное, как лёд. Твёрдое, как камень. И свет оно пропустит лучше бычьего пузыря.
Рассказывал обрывками — то, что помнил из прошлой жизни: чистый песок, зола для поташа, два этапа плавки. Канн слушал, не перебивая, лишь судорожно сжимая ком глины в кулаке. Когда я закончил, он бросил ком в угол, где тот разбился о черепки неудачных горшков.
— Песок у нас есть. Золу добуду из печи. А печь... — он кивнул на массивную каменную топку, где плавился эйрит. — Она даст нужный жар?
— Если жара достаточно для выплавки стали — его будет достаточно для выплавки стекла.
Первые попытки напоминали шаманский ритуал. Канн просеивал песок через сито из конского волоса, отбраковывая каждую крупинку сомнительного цвета. Золу буковой древесины он вымачивал в чанах, затем выпаривал воду, получая белесый порошок — поташ. Смесь песка и щёлочи засыпали в глиняный тигель, который помещали в самое пекло печи.
— Как долго? — спросил он в пятый раз за час, прикрывая лицо от жара.
— Пока не сплавится в массу. День. Два. Не знаю...
