— Хорошо, — процедил здоровяк, — я понял, мою мать сдали в детдом для её же безопасности, а любящая бабуля регулярно навещала кровиночку. Хорошо. Но я другое не понимаю — зачем было сжигать Лизу, то есть Машу, раз она так страдала от огня? Что за варварство? Не проще ли было внушить ей любую из ваших коронных иллюзий?
— Вы не поняли главного, — Ольга Павловна устало сняла очки и принялась протирать стёкла издевательски размеренными круговыми движениями, — девочка была абсолютно нестабильна, как пороховая бочка с давным-давно зажжённым фитилём, и к тому же обладала невероятной мощью, даже с учётом малого возраста. Горе заставило её замкнуться в себе, но терпеть боль слишком долго — значит провоцировать ещё более страшную бурю. Единственный выживший человек, к кому она испытывала привязанность — та самая няня. Пусти мы Машу в подростковую гормональную перестройку, шанс обуздать ведьму был бы упущен, она нашла бы себе первого попавшегося дружка и сбежала. И натворила бы бед.
— Так её не прятали от злобного Сергея, а держали на коротком поводке от вас? И вы жгли и жгли опасную зверушку в своё удовольствие, пока худо-бедно не выдрессировали?
— Суть вы уловили, хотя и в грубой форме, но я вас прощаю, — Ольга Павловна великодушно взглянула на здоровяка через чистые линзы, — и физическая боль не идёт ни в какое сравнение с моральной. Разумеется, спрятаться от какого-то шустрого чиновника и его потомков для неё бы труда не составило, хотя те искали с подлинным остервенением. Дежурили возле подъезда годами, заселяли соседние квартиры… Жалкие попытки поймать жар-птицу. А вот Антонине пришлось пожертвовать родными и личной жизнью, чтобы попытаться привести в чувство внутренний мир несчастного и многократно отвергнутого ребёнка с тем самым тлеющим фитилём за пазухой. Самоотверженная женщина, до последнего сохраняла ясность мышления и верность нашему общему делу.
— И как, — прохрипел Глеб, прижимая к себе ведьму, — удалось? Привести в чувство?
— Сейчас я нарочно спровоцировала приступ, чтобы посмотреть, как вы справитесь. Судя по увиденному, девочка и правда в надёжных руках, так не подведите нас всех, молодой человек.
— А что случилось с Антониной Михайловной?
— С вашей бабушкой? Мутная история. Она просто перестала приходить на работу, и на квартире никого не обнаружилось. В один день Маша радикально сменила личность и ушла в полностью выдуманный мир, подчистив хвосты. Полагаю, таким образом она переживала утрату няни. Тело же нашли на кровати? — Ольга Павловна сверилась с листком от следователя. — Полагаю, причиной была банальная старость. Однажды утром Антонина не проснулась, а свежеиспечённая Лиза оставила тело лежать на своём месте и сочинила старуху-мать, прикованную к кровати. На вашем месте я бы не копалась в этом событии, ведь встреча с вами заставила ведьму собрать свою личность воедино и отпустить наконец няню, хотя и после её смерти.
— А моя сестра? — Глеб с болью покосился на второе спящее тело в кабинете. — Мы не опоздали? Ей же четырнадцать. Тоже будете жечь?
— Она не так сильна, как Маша. Полагаю, мы обойдёмся. Перевоспитывать подростка крайне трудно, но вы сможете навещать сестру и следить за прогрессом.
Ритку увели в палату. Она с трудом понимала происходящее, только жалобно мычала, осоловело и часто моргала со сна и тяжело опиралась на локоть крепкой санитарки, наотрез отказавшейся от помощи старшего брата:
— Не положено. Сама отведу, но ты можешь проводить до кровати. Да не суетись, красавчик, торопиться-то всё равно уже некуда.
Палата была одноместная и совсем крошечная, с пустыми сероватыми стенами и узким окном без решёток. Судя по заурядным деревянным рамам, побега подопечных здесь действительно не боялись, но остальные двери по коридору были тщательно прикрыты, а на будто бы случайный шажок Глеба в сторону одной из них санитарка пробасила, веско роняя забавно обрубленные предложения:
— Нельзя. Они опасные. Реагируют на новые лица.
На койке с крахмальным бельём Ритка застыла в той позе, как положили — колени вывернуты к стене, руки вдоль туловища, остекленевшие распахнутые глаза приклеились к потолку, а по щеке сползает слюна. Глеб хотел поправить куцую подушку и присесть рядом, но границы допустимого быстро закончились — санитарка добродушно вытолкала здоровяка вон и показала на выход, значительно сообщив в вытянувшееся лицо:
— Хватит. В другой раз придёшь и полюбуешься, а сейчас хватит. Всё на сегодня.
Из кабинета завотделения выглянула Лиза и сразу зашептала, подхватив Глеба за рукав и таща наружу:
— Не обижайся, они своё дело знают. Ритка сейчас так глубоко в своих фантазиях, что лучше не трогать. Зайдём, когда будет просвет.
Но просвета не случалось ещё очень долго.
