– Примерно в то же время, когда Алан Фитцхай прибыл в Англию и отправился в Плимут, вполне возможно, по идущей через Дартмур дороге. Не исключено, что мы сможем заставить его сознаться в обоих убийствах.
Джону стало не по себе. Ему в голову приходила та же мысль, но в отсутствие хоть каких-либо Доказательств причастности Фитцхая к преступлениям он не был готов принести его в жертву из соображений внутренней политики. Однако шериф еще не закончил:
– Я рад, что вы появились, Джон, – тем самым вы избавили меня от необходимости посылать за вами.
– И зачем я вам понадобился? – грубо осведомился Джон, злясь на шерифа из-за его снисходительно-высокомерной манеры обращения.
– Как я уже сказал, епископа очень опечалило известие об убийстве сына его близкого друга. Итак, он попросил нас обоих прибыть к нему на аудиенцию, чтобы обсудить этот вопрос – сегодня, после окончания дневного богослужения. Мы должны явиться в кафедральный собор в три часа пополудни.
Предстоящий визит к епископу никак не поднял Джону настроения.
– И вы, конечно же, готовы радостно пуститься в пляс под дудку этих треклятых клерикалов? – спросил он.
Антипатия города по отношению к церкви проявлялась почти всегда и во всем. Эксетерская знать не находила себе покоя оттого, что кафедральный собор в городе обладал независимым статусом. Даже юрисдикция шерифа и коронера распространялась только на дороги, пересекающие кафедральную территорию.
Однако в данном случае шериф, похоже, готов был ради собственных политических интересов на время забыть о неприязни. Епископ и регент были сторонниками принца Джона в его борьбе против короля Ричарда, и коронер знал, что симпатии де Ревелля тоже на их стороне. Джон де Вулф считал их предателями и никак не мог взять в толк, почему король с такой готовностью не только раздает помилования и прощения, но и оделяет брата милостями вместо того, чтобы просто швырнуть его в тюрьму.
– Полагаю, вы придете на аудиенцию, Джон, – продолжал шериф. – Епископ регулярно встречается с архиепископом Кентерберийским. – Это было неприкрытое напоминание о том, что своим назначением на должность коронера Джон обязан Хьюберту Уолтеру.
– Приду, приду, можете не волноваться, – пробурчал он. – Хотя бы для того, чтобы не дать вам проявить излишнее рвение в исполнении королевского закона.
Генри Маршалл, епископ Эксетерский, жил в тени своего более знаменитого брата Уильяма, однако и сам при этом обладал множеством неоспоримых достоинств и, вне всякого сомнения, был более набожным, нежели значительное количество возведенных в епископский сан. Он не принадлежал к числу воинствующих прелатов, к каковым относился Хьюберт Уолтер, прославивший себя ратными подвигами в Крестовых походах. Генри Маршалл был настоящим аскетом и искренне жалел о том, что праведный, по его мнению, стиль церковной жизни кельтских времен канул в прошлое. Хотя сам он обитал в относительной роскоши, образ его жизни был умеренным по сравнению с собратьями по сутане. В качестве примера его праведности и глубокой набожности можно было привести введенный по предложению епископа обязательный взнос в размере полпенни, который каждое домовладение в Девоне и Корнуолле должно было уплатить собору на Троицын день – благотворительный акт, столь же популярный, как снег в августе.
Вот с этим-то человеком и должна была состояться пополудни встреча Джона и его шурина. Когда они прибыли, богослужение только что завершилось, и пребендарии расходились. Когда же ни пребендариев, ни их викариев и псаломщиков не осталось, появилась высокая фигура епископа в сопровождении архидиакона Джона де Алекона. За ним маячил силуэт регента Томаса де Ботереллиса. Процессия проследовала из молельни в прилегающую крытую галерею, и архидиакон кивком пригласил коронера и шерифа присоединиться к ним на уединенном и спокойном квадрате в обрамлении колонн.
Последовал приличествующий случаю обмен приветствиями, и оба гостя преклонили колени, чтобы поцеловать кольцо на руке епископа. Ричард де Ревелль проделал это с театральным драматизмом, коронер – со сдержанным неудовольствием.
Епископ Генри, в темном плаще поверх белой сутаны и шапочке на голове, остановился между двумя арками, глядя на поросший травой двор. В отличие от внешних территорий, внутренние дворики вокруг собора поддерживались в чистоте и порядке.
– То, что я слышал, Ричард, не может не вызывать тревоги, – произнес он тонким высоким голосом, на мгновение игнорируя коронера. – Арнульф де Бонвилль – мой старый друг. Наши семьи ведут свой род из одного и того же города в Нормандии, и у каждого из нас до сих пор сохранились там земли.
Ричард де Ревелль всем своим видом выражал сочувствие и озабоченность.
– Все верно, ваша светлость, мы все в печали. Лорд Арнульф, насколько я понимаю, при смерти, и весть о гибели старшего сына, убитого столь подло, без сомнения, станет для умирающего отца жестоким ударом.
