Но что выбивало Бена Соло из равновесия – это когда его передовой метод борьбы с астроцитомой не работал. Три года вложил в свои разработки, оперировал только безнадежные случаи, и ничего не выходило. Хоть бейся головой о стенку. Операция заканчивалась, а потом тот гребанный гематоэнцефалический барьер, который никакие лекарства не пробивали, просто не позволял завершить начатое, и все усилия сводились к нулю. Это раздражало, сердило, утомляло и отключало его мозг. Он понимал, что три года – это ничто, но был порывист. Ощущал, как порой теряет веру в себя. Веру в свои знания, умения, талант. Ему не хватало советов деда. Не нравилось, что клиника, которую ему завещали, могла из-за его тщеславия и гордыни вдруг стать довольно отпугивающим местом из-за смертности пациентов. Не повесишь же вывеску “Доктор пытается спасти человечество”. Обычно такие таблички прикручивались уже после великих открытий, никак не до них.
Мужчина шел через неврологическое отделение, которое после ремонта стало таким чужим и незнакомым. Место, которое он не шибко любил. Часто люди приходили сюда просто пожаловаться на головную боль, а уходили на операцию. Разбитые и испуганные. И ждали от него чуда, а чудо иногда сбоило.
Правда, ночная операция, закончившаяся плохо, была не сбоем чуда. Просто безнадежные случаи не лечились, нет. Они оставляли кровь и холод. И как бы он ни замахивался на невозможное, пока ничего не получалось.
Неожиданно Бен остановился. Нахмурился.
Из приемной их ведущего невролога вышла знакомая девушка. Вышла и села на диван. Скрестила ноги и стала вяло перебирать бумажки с направлением. Бен смотрел на неё во все глаза.
Это же та самая девчонка с отпуска. Писательница. Рей.
С отпуска – безумного, жаркого, потрясающего – прошло уже четыре месяца. Наступил сентябрь. Загар давно смылся. И воспоминания о девчонке, сумасшедшей и притягательной, уже слегка померкли. В первый месяц Бен вспоминал о Рей частенько, особенно по ночам, – он хотел её, своё сногсшибательное воспоминание, но затем за огромным количеством работы Бен уставал настолько, что едва дотягивал ноги до кровати, если приезжал ночевать домой. Было не до игривости. Его дни стали жарче, чем на Гавайях, но не из-за безумного секса или температуры раскалённого асфальта. Просто мир как с катушек слетел, и ему слишком часто приходилось надевать свою «маску супергероя», как называла это Рей. Супергероя, который никого, блядь, не мог спасти. Будто он был обречен до конца жизни просто оперировать аневризмы, не оставив после себя чего-то более значимого.
Всё, что Бен сделал – это подписался на писательницу в инстаграм. Импульс, не более. Просто ждал рейс и листал ленту. Он не был особо активным пользователем, не умел красиво фотографировать, однако специалист по внешним коммуникациям его клиники просто плешь проела, и потому Бен таки имел профиль, который сам не вел. Он был словно его онлайн-кабинет, где чужой человек писал утвержденные им тексты, однако порой мужчина заходил читать других врачей, за которых, он был уверен, тоже писали другие.
И вот, в ожидании задерживающегося из-за грозы самолета, вдруг понял – он ещё слишком в отпуске, чтобы читать коллег, потому нашел её невозможно яркий, режущий профиль с миллионами подписчиков. Красивые снимки его не заинтересовали – ему показалось, что ретушь не передавала суть той чокнутой девчонки, но сторис, если подбрасывались, иногда смотрел. Потому знал, что всё лето писательница провела в мировом пресс-туре со своей книгой «Тысячелетний Сокол». Порой, когда был очень уставший, тупо листал инстаграм, даже смеялся вслух от её коротких видео, где Рей без прикрас делилась каким-то нелепостями. Да, кратковременный роман закончился, больше девчонка не могла удовлетворить его, но её естественность и заразительный смех в какие-то особо трудные моменты вдруг снимали немного усталости.
Порой Рей с другого конца планеты, обращаясь ко всему миру через свой смартфон, веселила его так сильно, что он порывался позвонить… но ни разу все же не насмешила настолько, чтобы он передумал. Бен одергивал себя. Эта девчонка потребовала бы слишком много сил в реальной жизни. И, скорее всего, он тоже уже выветрился из её памяти, как коктейль Кир Рояль, выпитый слишком быстро. Как по пляжу сложно ходить обутым, так невозможно курортный роман вплести в рамки напряженного жизненного графика. Напряженного у обоих частей уравнения.
Но вот она здесь. В его клинике. Как негативный эффект от тяжелого тура, который был частью её профессиональной жизни. Да Рей и сейчас, наверное, заехала сюда в такую рань, потому что торопилась на какую-то встречу. Слишком часто смотрела на часы и стучала ногой. Её короткое платье было чересчур оранжевым и агрессивным для семи утра, а макияж – слишком ярким, видно, что над лицом Рей работал визажист. Это было забавно. Когда человек приходил в больницу так рано, как бы хорошо и красиво он ни был накрашен, этот визит всегда стирал краски, обнажал. Потому что просто так никто сюда не приходил в семь утра. Вот она, красивая жизнь.