А что же присяжные, этот глас народа, его совесть, как называли их тогда в правительственных газетах? Они, вдоволь посудачив и посплетничав в совещательной комнате, выносят решение, которое своей нелепостью поражает даже видавшего виды председателя. «Ведь это каторжные работы, а она не виновата», - говорит он. «То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: да, виновна, но без намерения лишить жизни; во-вторых, потому, что полковник (один из заседателей. - А. А.) очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором все скорей кончается…»
Сцена суда - одна из сильнейших в романе «Воскресение». Во всей мировой литературе трудно найти подобную ей.
На страницах романа, о котором идет речь, поставлены, казалось бы, все точки над «и» в изображении «комедии суда». Но Толстой идет дальше, он представляет читателю все новые и новые сцены из судебной жизни, и это панорама убедительно свидетельствует о том, сколь блестяще справился писатель с задачей, которую он поставил перед собой в самом начале работы над «Воскресением» - «высказать всю бессмыслицу суда» (запись в дневнике Толстого от 18 июня 1890 года).
…В тот же день, когда судили Маслову, в гражданском отделении рассматривалось «выдающееся дело». Участвующий в нем знаменитый адвокат и в этот раз подтвердил, что он не зря слывет докой по части юридического крючкотворства. Всем - и судьям, и публике, да и самому истцу, а также защитнику его интересов ясно, что ответчик - старая барыня абсолютно ни в чем не виновата, но многоопытный адвокат сумел повернуть дело так, что она должна заплатить судящемуся с ней ловкому дельцу крупную сумму денег. «Это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат, но придуманный ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать его дельцу».
На другой день после вынесения приговора Масловой скамью подсудимых занимает рабочий табачной фабрики, еще почти мальчик «в сером халате и с серым бескровным лицом». Слушается дело о краже со взломом - похищении из сарая никому не нужных старых половиков стоимостью 3 рубля 67 копеек. Уже умер в тюрьме второй обвиняемый по этому «делу». Уже и собственник половиков воскликнул: «и пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны». Но пусть будет попрана элементарная справедливость, пусть протестует здравый смысл, пусть разводят руками многие люди: раз судебная машина запущена - ее ничем не остановишь. И «дело велось точно так же, как и вчерашнее, со всем арсеналом доказательств, улик, свидетелей, присяги их, допросов, экспертов и перекрестных вопросов… товарищ прокурора так же, как и вчера, поднимая плечи, делал тонкие вопросы, долженствовавшие уловить хитрого преступника».
В романе множество других таких, юридических по своему «фактическому составу» сцен. Они различаются юридическими поводами и последствиями, в них действуют разные «процессуальные фигуры». Но суть одна и та же, независимо от того, в какие правовые формы облекается происходящее: везде крайний, нередко доведенный до прямого абсурда формализм, нелепая ритуальность, фальшь, демагогия, бездушие, равнодушие к судьбам людей, а главное - вопиющая несправедливость и полная безнравственность, беззастенчивая защита любыми средствами интересов власть имущих. В доме предварительного заключения Нехлюдов увидел целую вереницу простых людей, ни за что ни про что объявленных «по закону» преступниками. Тут и мнимый поджигатель Меньшов, обвиненный в преступлении, явно совершенном другим лицом; и сектанты, осужденные только за то, что они по-своему толковали Евангелие; и «поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость», и многие-многие другие. И Нехлюдову «с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззаконие, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа».
Наряду с яркими литературными образами, выразительными картинами из юридической жизни, выполненными художественными средствами, Толстой оставил нам много публицистических работ, в которых получила научно достоверное отражение интересующая нас тема.
