Мировой посредник Толстой, несмотря на графский титул, повел дело так, что крапивенские помещики с первых же его шагов забеспокоились, усмотрев в них угрозу своим правам и преимуществам. В спорных делах земледельцев с крестьянами Толстой при малейших к тому юридических основаниях, а иногда и без них, просто по велению совести, неизменно вставал на сторону бывших крепостных. Об этом свидетельствует такой, например, эпизод из его посреднической практики. Помещик Михаловский направил нескольких крестьян пахать его землю под пар. Крестьяне выпустили своих лошадей пастись на заливных лугах помещика, считая, что в этом нет ничего предосудительного, поскольку они работают не на себя, а на него. Михаловский обратился к Толстому с жалобой, требуя взыскать с работников восемьдесят рублей серебром за потраву четырех десятин лугов. Мировой посредник вначале попытался склонить управляющего имением к тому, чтобы тот простил крестьянам нарушение. Когда из этого ничего не получилось, Толстой уехал с места происшествия, не объявив никакого решения по существу спора. После поступления вторичной жалобы помещика Толстой снова выехал в имение Михаловского и в соответствии с установленной процедурой пригласил из соседнего села трех «добросовестных», то есть не заинтересованных в исходе дела лиц для определения размеров потравы и суммы убытков. По мнению «добросовестных», оказалось потравлено не четыре, а три десятины, общая же сумма ущерба составила всего тридцать рублей. Мировой посредник не согласился и с этой цифрой, полагая, что ущерб от потравы составляет не более пяти рублей с десятины. Таким образом, помещику вместо восьмидесяти рублей причиталось в порядке возмещения убытков всего лишь пятнадцать рублей.
В других случаях Толстой, исполняя обязанности мирового посредника, выносил решения о взыскании ущерба с помещиков в пользу крестьян, предписывал отпускать незаконно удерживаемых в услужении бывших дворовых и т. д.
Уже через месяц после того, как Толстой приступил к посредничеству между крестьянами и дворянами, он записывает в дневнике, что оно «поссорило меня со всеми помещиками окончательно».
Раздраженность помещиков действиями Толстого вскоре перешла в открытое возмущение. Они обжаловали решения мирового посредника, всячески угрожали ему, требовали его отставки. В письмах, которые посылались в губернское управление и другие инстанции, сообщалось, что Толстой «мерами своими производит волнения», «не признает никакой законности», «поселяет в крестьянах уверенность в поощрении всяких отступлений с их стороны от требований закона» и т. п.
Несмотря на это, Толстой в посреднической деятельности продолжал проводить прежнюю линию, отстаивая, насколько было возможно, интересы крестьян. И только после того, как сам он решил, что главное им сделано, в том числе открыто более двух десятков школ для крестьянских детей, он подал просьбу об отставке, которая была удовлетворена.
Интересно отметить, что власти долго еще помнили о деятельности Толстого в качестве мирового посредника. В полицейском досье на «строптивого графа», заведенном почти через сорок лет - в 1898 году, она оценивалась следующим образом: «При эмансипации 61-го года граф Толстой был мировым посредником и… всегда держал сторону крестьян в ущерб помещикам, чем вызвал неудовольствие как владельцев, так и мирового института».
Сам же Толстой в 1901 году вспоминал: «Счастливые периоды моей жизни были только те, когда я всю жизнь отдавал на служение людям: школа (педагогическая деятельность писателя. - А. А.), посредничество…»
Много раз Толстой выступал правозащитником обездоленных, угнетенных, несправедливо осужденных вне связи с какими-либо возложенными на него конкретными «формальными» обязанностями. Вскоре после кончины писателя один из судебных деятелей сообщил, что у него сохранилось более шестидесяти писем и записок Толстого, в которых он просил об оказании юридической помощи различным лицам. Толстой хлопотал за «первомартовцев», поднявших руку на царя; за крестьянку-вдову, которую притесняет сосед; за мещанина, не знающего, как ему доказать свои права на наследство; за писателя, обвинявшегося в написании слишком смелой статьи; за студентов, возмущавшихся полицейскими порядками в университете; за «отступников от веры», которых преследовало правительство, и многих, многих других людей.
