Боб Роузин встретил старого Питера Мартенса в конторе Рутерфорда на Лексингтон-авеню. Боб сидел в приемной, когда к нему подошла секретарша и пригласила войти в кабинет Тресслинга. Второй посетитель, старик с портфелем, поднялся в эту секунду со своего кресла, и Боб, проходя мимо, увидел, что глаза у старика были выпуклые, желтоватые, с набухшими жилками и в уголке одного из них рдело кровавое пятно.
— Очаровательный рассказ, — сказал Джо Тресслинг о произведении Роузина. — Но, видите ли, зрителям нашего «Телечаса тетушки Кэрри» нравится думать, что в войне между Севером и Югом победил Юг. И кто мы такие, чтобы говорить им обратное?
В том году пророчили гибель короткому рассказу, журналы умирали дюжинами, как майские жуки, и для того, кто хотел заработать на жизнь писательским ремеслом, разумным, по мнению Роузина, было пробраться на телевидение.
Вернулась секретарша и озарила их холодной заученной улыбкой:
— Мистер Мартенс все еще ждет.
— О, боюсь, что сегодня я не смогу его принять, — покачал головой Джо Тресслинг. — Разговор с мистером Роузином оказался столь увлекательным, что я и не заметил, как ушло время, ну и… Мартенс — великолепный старикан, — сказал он, улыбаясь Бобу и пожимая ему руку. — Один из ветеранов рекламного дела, знаете ли. В свое время неплохо писал. Да и сейчас еще рассказывает порой занятные штуки. Очень жаль, что мне некогда его слушать. Надеюсь вскоре увидеть вас здесь, мистер Роузин, — он продолжал держать Боба за руку, подводя его к двери, — с одним из ваших новых очаровательных рассказов. Только помните: никаких костюмированных спектаклей, действие не должно происходить за границей, ничего шокирующего, устаревшего или авангардистского, а превыше всего — ничего противоречивого или мрачного. Вы ведь, надеюсь, не один из этих сердитых писателей, а?
Еще не успев ответить, Роузин заметил, что для Тресслинга он уже перестал существовать.
Направляясь к лифту, Боб завернул не за тот угол и, возвращаясь, столкнулся лицом к лицу со стариком. Раздвинулись дверцы лифта, и они вошли вместе. Старик не мигая смотрел на Боба, его желто-красный глаз напоминал куриный эмбрион.
— Самое меньшее, что вы можете сделать, — сказал он без предисловия, — это угостить меня стаканчиком виски. Уж коли правдивый Тресслинг на вас возложил вину за то, что не может меня принять, лгун проклятый!.. Черт возьми! — воскликнул он. — Вот в этом старом портфеле — здесь столько всего, если бы только они…
— Идемте выпьем, — сказал Роузин. День был жаркий, и он рассчитывал на прохладу бара.
В баре действительно было прохладно. Боб не слушал старика — тот неясно говорил о содержимом своего старого портфеля, о предсказании путей развития моды, — а заговорил о своих собственных заботах. Постепенно старик, накопивший богатый опыт пренебрежения со стороны слушателей, сам стал внимать ему.
— Это было в то время, когда все читали «Аку-Аку» Тура Хейердала, — говорил Боб. — Вот я и подумал, что мой материал попадет в струю, потому что я писал об острове Пасхи и перуанцах и упоминал о древних легендах — все в этом духе.
— И?
— Ничего не получилось. Единственный издатель, который проявил какой-то интерес, заявил, что ему моя вещь понравилась, но публику это не заинтересует. Он посоветовал мне внимательно изучить массовые издания, которые выставляются в киосках. Его следовало понимать так: пойди и сделай то же самое. Ну я и сделал. А дребедень такого рода вы знаете — глупая любовная интрижка развертывается на четных страницах…
Мартенс сочувственно покачал головой. Боб не замечал» чтобы он делал какие-либо знаки бармену» но время от времени появлялась рука и заменяла пустые рюмки полными.
За соседним столиком крупная блондинка мрачно сказала:
— Знаешь, Гарольд, это хорошо, что господь бог не дал мне своих детей, а то я растратила бы на них жизнь так же глупо, как на этих испорченных пасынков…
Мартенс спросил у Боба, что же происходило на нечетных детях.
— …То есть на страницах, — поправился он.
У Боба Роузина правая сторона лица постепенно онемевала. Левая сторона начала чесаться. Он рассеянно сказал:
— О, тут ничего не меняется от книги к книге. На нечетных страницах герой пускает какому-нибудь подлецу кровь из носа, а потом пинает его ногой в живот или, наоборот» сначала пинает ногой в живот и только после этого пускает ему кровь из носа…
— Так в чем же дело? — хрипло спросил старик. — На моей памяти вкус публики изменился — от розовых романчиков, которые могли бы читать монахини, к похабщине» способной заставить покраснеть грузчиков. Поэтому мне очень интересно: как же могла провалиться ваша книга?
Боб пожал плечами.
— Монахини снова вышли на сцену. Фильмы о монахинях, книги о монахинях, монахини по телевидению, в ковбойских фильмах… Издатель сказал: вкус публики изменился, и не могу ли я написать для него историю святой Терезы?
— Ну-ну…
