Квартировать у неприятеля было для капитана не внове; старый вояка, он освоил это нехитрое искусство еще в восточных провинциях[5] и в Богемии[6]. Пока дворецкий подавал ужин, капитан готовился поудобнее провести ночевку. Он зажег десять свечей в канделябре посреди стола. Дрова уже весело потрескивали в камине, откуда в зал время от времени врывались клубы синего едкого дыма. Капитан подошел к окну. Тучи снова заволокли луну, шел сильный дождь, шум непогоды не могли заглушить даже толстые стены замка, в темноте неясно угадывались очертания деревьев, клонимых ветром в одну сторону. Непогода снаружи придавала особую прелесть помещению, в котором расположился капитан, и принесенным слугой курице с бутылкой вина. После продолжительного марша капитан ощущал усталость и голод; он снял саблю, каску и пояс, на котором висел револьвер в кобуре, и бросил все это на табурет, а сам приступил к ужину. Закончив есть, он со стаканом вина в руке и сигарой в зубах откинулся на спинку кресла и огляделся.
Было освещено лишь небольшое пространство вокруг канделябра, пламя свечей отражалось на серебряных погонах, озаряло терракотовое лицо, кустистые брови и желтые усы капитана. За пределами этого освещенного круга все в старинном зале казалось неясным и призрачным.
Две стены зала были обшиты деревянными панелями, а две — увешаны выцветшими старинными гобеленами, на которых еще угадывались всадники, стремительно скачущие за убегающими оленями. Над камином располагались ряды геральдических щитов с фамильными гербами рода Шато-Нуар; на каждом из щитов — роковой андреевский крест.
Напротив камина висели четыре портрета прежних владельцев черного замка — обладателей орлиных носов и тонких аристократических черт. Лица на портретах настолько походили друг на друга, что крестоносца от участника Фронды можно было отличить лишь по платью.
Развалясь в кресле и созерцая эти портреты сквозь клубы сигарного дыма, отяжелевший от еды капитан Баумгартен принялся размышлять о превратностях судьбы, заставивших его, уроженца балтийского побережья, очутиться в родовом гнезде нормандских вождей.
Жар очага разморил прусского вояку, веки у него начали слипаться, подбородок постепенно опустился на грудь, и отражения язычков пламени заблестели на лысом темени капитана.
Внезапно какой-то негромкий звук заставил пруссака вскочить на ноги. Сперва его полусонному сознанию почудилось, будто из картинной рамы со стены в зал сошел один из прежних владельцев замка: возле стола на расстоянии вытянутой руки от себя он увидел великана, стоящего безмолвно и неподвижно, без каких-либо признаков жизни, кроме свирепого взгляда сверкающих глаз. Человек этот имел черные волосы, смугловатую кожу, черную клинообразную бороду и большой орлиный нос, к которому, казалось, стремились сойтись все прочие линии его лица. Щеки у него были сморщены, точно прошлогоднее яблоко, но размах плеч и сложенные на широченной груди жилистые ручищи свидетельствовали о неподвластной возрасту могучей силе гиганта, на губах которого застыла усмешка.
— Бога ради, не утруждайте себя напрасными поисками вашего оружия, — произнес он, заметив, что капитан бросил взгляд на табурет, с которого исчезли оставленные там револьвер и сабля. — Вы проявили, если позволите так выразиться, некоторую беспечность, расположившись, как дома, в замке, стены которого изобилуют потайными проходами. Чтобы позабавить вас, сообщу: за вашей трапезой наблюдали сорок человек. Эй, так не пойдет!..
Последняя реплика была вызвана тем, что капитан Баумгартен, сжав кулаки, сделал шаг вперед. Великан, правой рукой направив на него револьвер, левой толкнул пруссака с такой силой, что тот упал в кресло.
— Сделайте милость, не покидайте своего места, — сказал француз. — Вам не о чем больше беспокоиться — а ваших солдатах мы уже позаботились. Вы ничего не услышали, потому что эти каменные полы удивительно хорошо приглушают все исходящие снизу звуки. Теперь вам некем командовать и остается думать лишь о себе. Могу ли я узнать ваше имя?
— Двадцать четвертого Позенского полка капитан Баумгартен.
Вы превосходно говорите по-французски, капитан, хотя, подобно большинству ваших соотечественников, имеете склонность выговаривать «б» вместо «п». Забавно слышать, когда немцы кричат «бощадите меня!». Догадываетесь, вероятно, кто к вам обращается?
— Граф де Шато-Нуар?
— Совершенно верно. Я бы весьма огорчился, капитан, если не смог бы встретиться и поговорить с вами во время вашего визита в мой замок. Мне случалось иметь дело со многими германскими солдатами, но вот с офицерами до сих пор не доводилось. А у меня есть что рассказать вам, и немало.
Капитан Баумгартен сидел в кресле, не смея шелохнуться. Он был храбрый солдат, но в манерах этого француза угадывалось нечто такое, отчего у пруссака по телу забегали мурашки. Капитан скосил глаза вправо, потом влево; его оружие исчезло, а о рукопашной схватке с этим гигантом нечего было и думать — капитан рядом с ним выглядел просто ребенком. Граф взял со стола бутылку кларета и под-идс ее к свету.
