— Столь оскорбительное обращение нередко доводило моего сына до слез, — продолжал граф. — Теперь-то вы поймете меня, капитан, когда я скажу, что горько, до слез горько чувствовать себя беспомощным во власти наглого и безжалостного неприятеля. В Карлсруэ, куда прибыли пленные, один молодой баварец проникся жалостью к моему несчастному сыну и перевязал ему лицо, израненное жестоким стражем. Мне тоже печально видеть, как ваш глаз кровоточит. Разрешите перевязать его моим шелковым платком.
Граф наклонился было к офицеру, но тот оттолкнул от себя его руку.
— Я нахожусь в вашей власти, чудовище, — вскричал он, — и терплю вашу жестокость, но к чему это лицемерие!
Граф пожал плечами.
— Я просто стараюсь выдержать последовательность событий, — ответил он, — о которых поклялся рассказать первому же встречному германскому офицеру, если смогу потолковать с ним с глазу на глаз. Итак, я довел рассказ до того места, где молодой баварец сделал моему сыну перевязку лица. Что же, безмерно жаль, что вы не позволили мне на деле применить те малые познания в хирургии, какими я обладаю. В Карлсруэ моего сына заперли в старой казарме, где он оставался около двух недель. Муки неволи усугублялись еще и тем, что какие-то невоспитанные мерзавцы из местного гарнизона беспрестанно насмехались над незавидным положением пленника, когда он по вечерам сидел у окошка. Тут, капитан, уместно будет вам напомнить, что вы тоже находитесь отнюдь не на ложе из лепестков роз, не так ли? Пришли ставить на волка капкан, любезнейший, а зверь взял да и схватил вас клыками за горло. Судя по брюшку под вашим кителем, вы человек семейный. Ну что же, теперь будет одной вдовой больше, и никому от этого не станет ни жарко, ни холодно, тем более что дамы нынче недолго соблюдают вдовий траур. Сядь в кресло, поганый пес!
Я продолжу свой рассказ. В конце второй недели мой сын и его товарищ совершили побег. Не стану занимать ваше внимание перечислением опасностей, которым они подвергались, и лишений, которые им довелось перенести. Сообщу лишь, что для изменения своей внешности они переоделись в платье двух крестьян, подкарауленных ими в лесу. Прячась днем и передвигаясь по ночам, беглецы ухитрились добраться до французского города Ремийи; им оставалось пройти полтора километра — всего полтора километра, капитан, — чтобы миновать линию германских войск, но их задержал патрульный отряд улан. Какая жестокость судьбы, не так ли, капитан, попасться в руки неприятеля почти в самом конце долгого пути, когда спасение было уже так близко!
Своим свистком граф дважды подал сигнал, и в обеденном зале появились трое крестьян с угрюмым выражением на лицах.
— Пусть они будут у нас уланами, — продолжал граф. — Командир улан, установив, что перед ним французские солдаты в крестьянской одежде, проникшие к тому же в расположение германских войск, решил безо всяких церемоний и суда повесить беглецов. Мне кажется, Жан, что средняя балка — самая крепкая.
Незадачливого вояку выдернули из кресла и подтащили к тому месту, где через огромную дубовую балку, пересекавшую потолок зала, была переброшена веревка с удавкой на конце, которую тотчас накинули капитану на шею, больно сдавив ему горло. Крестьяне схватили другой конец веревки и поглядывали на графа в ожидании его распоряжений. Побледневший, но не сломленный страхом капитан сложил на груди руки и с вызовом посмотрел на человека, который казнил его.
— Теперь вы стоите на пороге смерти, капитан, — снова заговорил граф, — и, судя по тому, как шевелятся ваши губы, молитесь. Мой сын тоже шептал молитвы, когда находился лицом к лицу со смертью. По счастливой случайности, к месту казни подъехал генерал, который услышал, как юноша молится о своей матери, и настолько растрогался — ибо у него тоже был сын, — что отослал улан, оставив при себе лишь адъютанта и приговоренных к смерти. Выслушав рассказ моего сына и узнав, что у матери этого юноши, являющегося последним отпрыском древнего рода, очень слабое здоровье, он сбросил веревку с его шеи, как я сбрасываю ее с вашей, расцеловал его в обе щеки, как я целую вас, и отпустил его на все четыре стороны, как поступаю с вами я, капитан, и да снизойдут на вас благословением все добрые напутственные пожелания этого благородного немецкого генерала бедному Юстасу, хоть и не смогли они отвратить жестокой горячки, от которой мой мальчик умер.
Вот при каких обстоятельствах капитан Баумгартен — окровавленный, с обезображенным лицом и едва стоящий на ногах — в конце той ненастной декабрьской ночи снова очутился на дороге и во власти дождя и ветра.
