Скинув башмаки, братья снесли умирающего вниз и, отойдя от дома на несколько сотен шагов, положили его в снег, где он и был обнаружен совершавшими ночной обход полицейскими, которые, соорудив из старого ставня некое подобие носилок, доставили Джона в больницу. Живущий при ней ординатор надлежащим образом осмотрел его, сделал необходимую перевязку, но выразил мнение, что больной протянет никак не более двенадцати часов.
Двенадцать часов, однако же, прошли, за ними проследовали очередные двенадцать, а Джон Хаксфорд все не прекращал упорно цепляться за свою жизнь. Когда по прошествии трех суток было установлено, что он еще не испустил последнего своего вздоха, врачи заинтересовались такой необычайной живучестью; в соответствии с медицинской практикой того времени ему сделали кровопускание и обложили его разбитую голову пузырями со льдом. То ли благодаря этим мерам, то ли вопреки им, но после недели глубокого беспамятства пациента дежурившая подле него сестра милосердия вдруг с изумлением услышала какое-то лепетание и увидела, как ее подопечный приподнялся на койке и пристально озирает все вокруг сосредоточенным и озадаченным взглядом. К постели больного вызвали хирургов, и те, убедившись, что пациент действительно очнулся, принялись горячо поздравлять друг друга с успешным ходом предписанного ими лечения.
— Вы, мой голубчик, одной ногой стояли уже прямо-таки в могиле, — сказал кто-то из врачей, укладывая забинтованную голову Джона обратно на подушку. — Вам не следует пока возбуждаться. Звать-то вас как?
Ответом ему был лишь дикий взгляд больного.
— Откуда вы приехали?
Ответа снова не последовало.
— Да он в рассудке как будто повредился, — высказал догадку один из врачей.
— А может, он — иностранец? — предположил другой. — Когда его доставили к нам, при нем не было никаких документов, а белье у него помечено инициалами «Дж. X.». Давайте попробуем заговорить с ним по-французски или по-немецки.
Врачи принялись задавать Джону вопросы на всех известных им языках, но в конце концов были вынуждены бросить это бесплодное занятие и ушли, оставив безглагольного своего пациента лежать и смотреть с неистовым напряжением в снежно-белый больничный потолок.
Много недель провел Джон в больнице, и в течение всего этого времени не прекращались попытки добыть какие-нибудь сведения относительно его прошлого, однако все безрезультатно. С течением времени как своим поведением, так и умственными способностями, которые он проявил, начав подобно учащемуся говорить умному дитяти, усваивать целые фразы забытой им человеческой речи, Джон показал, что его рассудок в настоящий момент достаточно здоров, несмотря на отсутствие каких бы то ни было воспоминаний о прошлом. Все, что произошло с ним до фатального удара по голове, оказалось начисто вычеркнутым из его памяти. Ничего он не помнил — ни родного языка, ни того, чем занимался до поступления в больницу, — абсолютно ничего. Врачи говорили о нем на своих ученых консилиумах, рассуждая о центре памяти, вдавленных пластинках черепа, нарушении нервных клеток и гиперемии головного мозга, но все их мудреные термины сводились к тому, что обсуждаемый пациент полностью лишился памяти и медицинская наука не в силах восстановить эту функцию. В течение томительных месяцев выздоровления Джон выучился читать и писать, но за восстановлением физического здоровья так и не наступило возвращение к нему памяти о прошлой его жизни. Англия, Девоншир, Бриспорт, Мэри, бабушка — все эти слова не будили в его мозгу никакого отклика. Прошлое скрылось в непроницаемой мгле.
В конце концов его выписали из больницы — человека, не имеющего ни друзей, ни профессии, ни денег, человека без прошлого и с неизвестно каким еще будущим. Даже имя у него стало другим, поскольку возникла необходимость придумать ему фамилию. Джон Хаксфорд ушел в небытие, а его место среди людей занял Джон Харди. Какие странные, однако же, последствия возымели порожденные табачным дымом медитации испанского дворянина!
Случившееся с Джоном стало в Квебеке притчей во язы-цех, предметом любопытства и пересудов, так что по выходе из больницы ему не пришлось испытать полнейшую беспомощность. Шотландец-промышленник по фамилии Макинли предоставил ему на своем предприятии место грузчика, и Джон не один год грузил и разгружал фургоны, получая за зто по семи долларов еженедельно.
Со временем было замечено, что его память, хотя и не сохранившая никаких сведений о прошлом, отличается поразительной остротой и цепкостью в отношении всего, что происходило с ним после несчастного случая. И вот с завода его переводят в контору, а с 1835 года Джон становится младшим клерком с окладом 120 фунтов стерлингов в год. С тех пор началось его неуклонное, уверенное продвижение по службе. В 1840 году он уже третий клерк, в 1845-м — второй, а в 1852 году становится управляющим всего предприятия, подчиняясь только самому мистеру Макинли.
