В один прекрасный день Джон Харди, со времени ухода на отдых несколько тяготившийся своим досугом, шагал по берегу реки среди скрипа и лязга паровых лебедок, посредством которых с судов на причалы выгружали огромные бочки и ящики. Он наблюдал за прибытием большого океанского парохода и, дождавшись окончания швартовки, повернул было назад, когда его слух уловил несколько слов, произнесенных кем-то на борту видавшего виды барка, который стоял неподалеку. То, что он услышал, было обыкновенной громко поданной командой, однако звук ее показался старому Джону одновременно чем-то давно забытым и до странности знакомым. Он остановился возле барка и стал слушать, как переговариваются работающие матросы, речь которых отличалась приятным выговором, широким и сочным. Почему же от звука этой речи по всем его нервам пробежал такой трепет? Джон присел на бухту каната и прижал к вискам ладони, вслушиваясь в звуки давно забытого говора и пытаясь совместить в единое целое тысячи всплывших в его мозгу воспоминаний, неоформивщихся и смутных.
Он встал и, дойдя до кормы судна, прочитал там: «Санлайт», Бриспорт.
На следующее утро он спозаранку отправился на причал слушать говор матросов с западного побережья Англии. Каждое произнесенное ими слово, казалось, оживляло память и приближало его к истине. Время от времени матросы прерывали работу и, видя беловолосого старика, безмолвно и внимательно наблюдающего за ними, смеялись над ним и отпускали в его адрес шуточки. Даже эти шутки казались знакомыми нашему невольному изгнаннику, и немудрено — всем ведь известно, что в Англии никогда не придумывают новых острот.
Так вот он и провел весь день, упиваясь говором родного западного побережья и ожидая озарения. Когда матросы устроили перерыв, чтобы перекусить, один из них — из любопытства ли, а может, по своему добродушию — подошел к старику и поздоровался, а Джон предложил ему присесть на бревно рядом с собой и принялся задавать множество вопросов о стране, откуда матрос родом, и о городе, из которого прибыло судно. Матрос оказался на редкость словоохотливым — ведь ни о чем в мире матросы не любят так поговорить, как о своей родине, ибо им приятно показать собеседнику, что они не какие-нибудь там бездомные скитальцы, что у них тоже есть дом, всегда готовый принять их, реши они только остепениться и начать оседлую жизнь. Собеседник Джона тоже не прочь был порассказать о своем городе и стал описывать бриспортскую ратушу, башню Мартелло, эспланаду, улицы Питт-стрит и Хай-стрит, и тут внимавший ему старик вдруг нетерпеливо схватил его за руку.
— Послушай, голубчик, — торопливо заговорил он шепотом, — если только веришь во спасение своей души, ты непременно должен мне сказать правду. Не идут ли улицы от Хай-стрит в том порядке, в котором я их назову: Фокс-стрит, Кэролайн-стрит и Джордж-стрит?
— Точно так, истинная правда, — отвечал матрос, стараясь отвести глаза от дикого, сверкающего взора старика.
И в это самое мгновение к Джону вернулась его память; он так ясно и отчетливо увидел свою жизнь, какою она сложилась на самом деле и какою должна была стать — во всех мельчайших подробностях, — словно она запечатлелась в его сознании огненными письменами. Будучи настолько потрясен этим, что оказался не в состоянии ни вскрикнуть, ни разрыдаться, Джон бросился, как только поспевали его стариковские ноги, — точно в исступленной попытке угнаться за прошедшими пятьюдесятью годами. Спотыкаясь и весь дрожа, бежал он в сторону своего дома до тех пор, пока какая-то пелена не застлала ему глаза, и, всплеснув руками, с громким возгласом «О Мэри! О моя погубленная любовь!» Джон упал на мостовую.
Та буря эмоций, что налетела на него, такое душевное потрясение кого угодно могли довести до горячки, но Джон был слишком волевым и практичным человеком, чтобы попусту растрачивать силы, когда он больше всего в них нуждался. В считанные дни он реализовал часть принадлежащей ему собственности, уехал в Нью-Йорк и там сел на первый же паровой пакетбот, следующий в Англию.
Днем и ночью, ночью и днем мерил он палубу своими шагами, заставляя бывалых моряков удивляться тому, как может человек столько двигаться и при этом так мало спать. Но как раз это непрерывное движение, физически изнурявшее и доводившее его до состояния, близкого к летаргии, и спасало Джона от безумия, до которого может довести отчаяние.
